Обитель милосердия (сборник) - Семён Данилюк

— А вот как в первый раз увидела, не могу вспомнить.

— Как это не помнишь?! — взволновался он. — В аудитории, на лекции Товаровского…

Он принялся вспоминать, теперь уже не умолкая и не желая терять время на выслушивание ее реплик, а она, потрясенная, тихо сидела рядом, потому что сейчас он воспроизводил в лицах те давние, трогательные и незначительные для посторонних эпизодики, которые, как она все эти годы была уверена, этот жесткий, немногословный обычно человек давно напрочь забыл. И она купалась в его словах, сглатывая слезы и боясь утратить ощущение бесконечной нежности и полного слияния, чего ей так не хватало все эти годы.

— Хватит, хватит, милый, — пересилила она себя. — Тебе ж нельзя болтать. Ну, договорились? Слава богу, что пронесло. Хочешь, чтоб настоящий инсульт был? Ну, что ты смотришь, глупыш?

— Досталось тебе. Помучил за свою жизнь.

— Не болтай, — она изо всех сил постаралась рассердиться. — Я выйду. Лежи и молчи.

Он ухватил ее за запястье, но она ласково высвободила руку.

— Да ужин только приготовлю. На кухоньке приготовлю и тут же вернусь. Лежи, родной, отдыхай, — она поцеловала его в холодный и влажный лоб.

Когда Ирина Борисовна вернулась в палату, муж полулежал на левом боку, свесив ноги с кровати.

— Ты зачем сел?!

— Я хочу…

— Да все понятно, что ты хочешь, горе мое. Но ведь можно же лежа, кого стесняешься? — она подхватила его за левое плечо, но едва отпустила, чтобы поднять с пола стеклянную «утку», как его вновь завалило влево, как вытертого плюшевого медвежонка, что полулежал дома на серванте.

— Не держит, зараза, — тихо, с подступающим страхом подивился он.

— А ты хочешь, чтоб все сразу, — укладывая, пожурила она.

— И когда я тебя заставлю докторов слушаться? Чуть получше — и никакого сладу с тобой.

Она нервно посмотрела на часы.

— У-уже?!

— Пора, Мишенька. А то внизу раздевалку закроют и не успею одеться.

Он продолжал смотреть.

— А завтра опять прибегу с обеда, — она заговорщически понизила голос: — Тут в терапии с нашего производства один лежит, а у них завтра приемный день. Так я как будто к нему, а сама к тебе проскочу. Ну, что ты все так смотришь? Скоро укол снотворного сделают и уснешь. Пока то да се, уже и я прибегу.

— Ишь как жинка вокруг тебя квохчет. — Ватузин отходил от операции и теперь с удовольствием часами сидел, покачиваясь на койке. — Мою-то бабу так черт заставит. За все время один раз всего и приехала. И ладно б с добром, а то даже пожрать толком не привезла, волкодавина.

— Любили, видно, плохо, — поддела Ирина Борисовна. Она уже привыкла к безыскусному, солоноватому жаргону этой палаты, как свыклась с видом постанывающего слабоумного старика у окна, исколотые синюшные ягодицы которого выглядывали из-под одеяла.

— Да не, — не стал особо отпираться Ватузин. — Тут уж кому как повезет. Вашему вон повезло.

— Что так, то так, — неожиданно признался Михаил Александрович. Он почувствовал, как голос «рванул» вверх и на глаза навернулись слезы. «Черт, совсем ослаб, уже и нервишки сдают», — досадливо подумал он. Но противиться охватившему его умилению не хотелось, и, чтобы скрыть слезы, он поспешно отвернулся к стене и на поцелуй жены лишь сердито отмахнулся.

— …Что это? — Ирина Борисовна выронила сумку, и молоко из опрокинутой бутылки с веселым чавканьем побежало по палате. В сумерках — прорвалась лишь под вечер — ей был виден муж, недвижно лежащий лицом вверх. Левая щека его была наполовину прикрыта пышным квадратным бинтом, перехваченным крест-на-крест полосками пластыря. На лбу — затянутая свежей кожицей ссадина, в углу рта прикипела плохо смытая кровь.

— Я спрашиваю, что здесь было?! — она угрожающе посмотрела на находящихся в палате.

— Да вы что?! — возмутился под ее взглядом выгуливающийся у окна сосед напротив. — Мы, что ли? Вот с этого агрегата пи… грохнулся, то есть. По ночи еще.

— Как же это? — она ошеломленно присела на табурет у кровати мужа. Перевернутая «утка» валялась под тумбочкой.

— П-понимаешь, приснилось, — он отвел глаза. Она потянулась было подать ему вставную челюсть, но увидела, что она во рту. Сердце ее сжалось — опять нарушилась артикуляция.

— Что? Что тебе еще приснилось?!

— З-забыл, гд-де я. П-приснилось, что на работу оп… Ну, и вскочил.

— Он об угол кровати приложился, — пояснил сосед. — Мы его с Ватузой еле назад взгромоздили на мастодонта этого, — он со скрытым уважением оглядел койку. — Здорово щеку посек. Пришлось хирурга вызывать. Зашивали.

— Мишенька! — Ирина Борисовна тоскливо провела подушечками пальцев по заклеенной щеке. — Что ж ты делаешь-то, Мишенька? Нам еще переломов не хватает.

Он виновато потерся о руку жены.

— Как чувствовала, — сообщила она. — Ночью вдруг проснулась: что-то случилось. Хотела позвонить, но не решилась. И так они меня здесь за дурочку держат.

В самом деле, отношение к ней после истории с кардиологом в отделении переменилось: происшедший накануне скандал широко обсуждался среди младшего медперсонала, и поведение этой Шохиной, настучавшей Илюшке на Таисию, подвергалось, хотя и с некоторыми оговорками, единодушному осуждению. Теперь вид ее, в часы сна мужа сидящей с вязанием в холле, вызывал всеобщее раздражение. И даже обходительная Прасковья Ивановна, в часы дежурства которой Ирина Борисовна уходила домой более спокойной, и та, захваченная общим настроением, как-то неловко отводила добрые свои глаза, будто говоря: «Что ж вы, голубушка моя, так меня подвели? Вроде с вами по-доброму». Наиболее горячие головы предлагали даже потребовать от зава убрать распоясавшуюся «блатнячку», и только деликатное вмешательство Татьяничевой, бывшей в курсе всех перипетий в отделении, предотвратило демарш.

Михаил Александрович икнул, тут же еще.

— И чего ж это мы поели? — Ирина Борисовна перешла на подбадривающий, шутливый тон. — Это каким же прожоркой надо быть, чтоб аж до икоты? Ну, давай запьем.

Он судорожно глотнул из носика приставленного к губам чайничка и — опять икнул.

— Воздух придержи, — посоветовал Ватузин. — Раза три, сколько можешь, подержи — само пройдет. Дело проверенное.

Шохин надул щеки, но по тому, как безмолвно вздрагивала грудь, было понятно, что икота овладела им основательно.

— Не проходит, — тихо сказал он.

— Ничего, ничего, все пройдет, — жена снисходительно улыбнулась. — Если б все остальное так же легко, как икота, проходило, ты б давно дома на своем диванчике валялся.

Через час икота усилилась. Она стала глубже, исходила откуда-то из недр грудной клетки. Казалось, что сотрясается вся диафрагма.

— Больно-то как! — в беспокойстве простонал он. Впадины закрытых глаз увлажнились. И по тому, что ее муж, тот самый железобетонный, от которого она прежде не слышала слабодушных жалоб, плакал от боли, она поняла, что изношенный его организм на пределе.