О любви ко всему живому - Марта Кетро

Дочери – это вообще святое. Я держала их фотографии у себя на столе и хвасталась знакомым: правда же красивые девочки, удивительные? Наденька уже в школу пошла и учится хорошо, а эта, Светик, умница такая, вы не поверите… Я уже любила все, что любишь ты, тем более их, плоть от плоти. Мне казалось, у них такие грустные глаза. Чувство вины не оставляло.

Я ведь собиралась отнять у них отца.

Чуть позже оказалось, что я ни у кого ничего не могу отнять, а только отдаю все больше своего. Невинные бесплотные ангелы за твоей спиной держали крепче железа. Ты мог остаться на ночь, а мог уехать домой. «Ну ты же все понимаешь…» – «Да, я понимаю». Выходные дни – сто раз уже было сказано, что любовницы ненавидят праздники! – «Я должен быть с семьей». Во время секса мог ответить на телефонный звонок, ты – потный, задыхающийся, мой, – абсолютно ровным голосом произносил: «Да, солнышко, через полчаса поеду… а что купить?» И наше безвременье, о котором я даже не смела спрашивать, сжималось до тридцати минут. Мне-то казалось, что мы рухнули, пропали, утонули в любви, а на самом деле она имела вполне определенную протяженность, которую ты исчислил, прикинул, запланировал – еще полчаса потрахаемся, и домой.

И это «солнышко»… Я-то думала, только для меня, потому что я единственная, горячая, родная, твоя. А оказалось, для всех, чтобы не путать имен.

Меня особенно восхищало, что, живя в постоянном обмане, он оставался совершенно честным. Чуть осмелев, я иногда приставала с расспросами:

– Ну как же, как же? Ты ведь меня любишь?

– Люблю.

– Так уходи от нее, раз у вас все кончилось.

– Я ее тоже люблю. И дочек. Всех люблю, такая уж я сволочь.

И я была достаточно наивна, чтобы умиляться, какое большое у него сердце, как у настоящего ангела. Вот у меня было маленькое, злое, глупое сердце – его хватало только на одного мужчину, и никто там больше не помещался, ни моя семья, ни друзья, ни любовники. И нежность к его дочерям потихоньку сменялась ненавистью. Это очень страшно – ненавидеть детей. Но когда твое счастье каждый раз прерывается по одной и той же причине, нельзя эту причину любить, невозможно.

Поначалу смерти я им не желала и вряд ли сделала бы что-то плохое, просто хотела, чтобы их не было. Чтобы вот так, однажды, раз и навсегда, все эти добрые, милые, любящие люди исчезли куда-нибудь, и самая память о них развеялась, и фотографии разом выцвели и поблекли.

Жена его водила машину, и, когда он приезжал на свидание, я все ждала, что кто-нибудь позвонит и скажет: «Мокрый асфальт, крутой поворот, неисправные тормоза, и девочки…» Почему-то не было сомнений, что это произойдет и в тот момент мы будем вместе. Я уже представляла, как он онемеет от горя, а я сделаю все, чтобы его утешить… Не очень настойчиво представляла. Но когда застала себя у полки с книгами по психологии за изучением главы «Психотравмы: реабилитация пациента после смерти близких» – да, стало страшно. Особенно боялась, что он однажды догадается, о чем я думаю. Убьет не убьет, но бросит точно. И все чаще во время любви я прислушивалась, не звонит ли его мобильник, и крепче зажмуривалась, чтобы, не дай бог, не увидел в моих глазах ее зеленую машину, разбитую, смятую, изничтоженную…

Долго ли, коротко ли… Я так люблю эти устаревшие приговорки, придуманные специально, чтобы рассказчик мог перевести дыхание, унять дрожь в пальцах, расправить скомканный платок – вместо краткого «ну вот, значит…», – как раз на глубокий вдох-выдох. Долго ли…

Я даже не могу сказать точно, сколько это продолжалось и как могло бы закончиться. По законам жанра, придуманная мной автокатастрофа все-таки должна была произойти, а мужчина, мой сильный, прекрасный, свободный мужчина, должен был за одну ночь превратиться в одряхлевшего на глазах безумца, лишенного всякой привлекательности.

Или мне самой пришлось бы надеть темный плащ и под покровом ночи пойти пилить тормоза или что там принято подпиливать в таких случаях. А потом узнать, что утром его драгоценный «фолькс» не завелся и он взял ее машину. Узнать – и поседеть на глазах… нет, я повторяюсь…

Потому что не могу придумать ничего особенно страшного, ничего страшнее происходящего сейчас. Дело в том, что эта история не закончилась, она длится, длится… длится до сих пор.

Лягушка говорит:

Я все думаю: как же так могло случиться, что я тебе – ни зверем, ни птицей,

а другим каким-то существом трепетным

обернулась, ударившись оземь, – вот она я, бери меня замуж!

(Думала-то, как всегда – сначала лягушкой, потом девицей,

потом птицей,

потом ищи меня долгие года, а потом только – бери замуж.)

И как же так получилось, что тебе ни девицу, ни птицу,

ни другое какое существо трепетное не надобно,

что ты спросил – а где тут лягушка была? – и не взял меня замуж.