Часть целого - Стив Тольц

— Это первое, что ты рассказываешь мне о своей семье.

— Неужели?

— И что, все твои родные в какой-то момент жизни пытались совершить самоубийство?

— Отец не пытался.

— Кто был твой отец? Как его звали? Чем он занимался? Он жив? Из какой он страны? Из какой страны ты? Какой твой родной язык? Почему ты ни о чем не говоришь? Почему ничего мне не рассказываешь? С тобой произошло что-то ужасное? Что…

Ее покрыла ледяная глазурь — она быстро удалялась. На скором поезде стремилась обратно в никуда.

Поистине странные дни

Дела с Астрид хуже некуда. Нас разделила ледяная стена. Она целый день ничего не делает, только смотрит в окно или разглядывает собственную одутловатость. В тех редких случаях, когда что-то говорит, ее суждения тусклы и бесплодны, какими были мои до того, как они мне осточертели. (Нет, я не стал оптимистом, но мне надоело быть пессимистом, и теперь мои мысли, для разнообразия, довольно светлы, но, к сожалению, и это надоедает — что последует дальше?)

Я сказал, нам надо выйти из дома.

Она спросила зачем.

Я сказал, мы можем посидеть в кафе, посмотреть на людей.

Она ответила, что больше не может смотреть на людей. Слишком много их видела.

Жизнь потеряла привлекательность. Я ничего не мог предложить, чтобы избавить ее от чар оцепенения. Музеи? Она успела побывать в каждом. Прогулки в парке? Наблюдала любые оттенки листвы. Кино? Книги? Не существует новых сюжетов, только меняются имена. Секс? Она занималась им в любых позах бессчетное число раз.

Я спросил ее:

— Ты расстроена?

— Нет, мне грустно.

— У тебя депрессия?

— Нет, я несчастна.

— Это из-за ребенка?

— Извини, я не могу объяснить. Ноты очень мил, Мартин. — Она благодарно сжала мне руку и смотрела на меня своими большими безжизненными глазами.

Как-то вечером Астрид вычистила всю квартиру, ушла и вернулась с вином, сыром, шоколадом и мягкой фетровой шляпой для меня, которую я, в остальном совершенно голый, надел, и она истерически хохотала, а я понял: мне очень недоставало ее смеха.

Но к утру она снова почувствовала себя несчастной.

Вспомнив, как утром, в самом начале нашей связи, Астрид рисовала мое лицо карандашом, я пошел и, потратив все свои деньги, купил краски и холст в тщетной надежде, что она станет выплескивать свою жгучую боль на чистый холст, а не на меня.

Когда я развернул подарок, она заплакала, невольно улыбнулась и, устроившись у окна, начала рисовать.

Это открыло нечто новое.

Каждая картина — изображение ада. Она знала много видов ада и написала их все. Но ад — это только лицо, и она рисовала лицо. Одно-единственное. Ужасное лицо. Она изобразила его много раз.

— Чье это лицо? — спросил я сегодня.

— Ничье. Просто лицо. Я не знаю.

— Вижу, что лицо. — Я понимал, что это было лицо, — ведь не спросил же, чья это рука?

— Я плохой художник, — сказала Астрид.

— Мне кажется, у тебя хорошо получается.

Но меня интересовало не это — мне хотелось знать, кому принадлежит это лицо.

— Я нарисовала его. Значит, оно принадлежит мне.

Вот так. С ней невозможно было разговаривать как с нормальным человеком. Приходилось изворачиваться.

— Я видел это лицо, — сказал я и добавил, что знаю этого человека.

— Это не человек. Не из этого мира, — ответила Астрид, и мои подозрения превратились в уверенность: эта женщина не в своем уме.

Размер холста всегда небольшой, сюжет всегда один и тот же, только цвета разные: коричневый, черный, приглушенно красный. Я угадывал в нарисованном портрете ее безумие.

Потом я стал изучать лицо в надежде, что, подверженная галлюцинациям, Астрид невольно оставляет на холсте следы собственного подсознания. Не исключено, что рисунки — сделанные со вкусом символические карты, которые приведут в глубины нездоровой психики. Мой взгляд скользил по холстам, анатомировал их при слабом свете лампы. Но я ничего не заметил, кроме ее страха перед этим лицом, который вскоре стал и моим страхом. Лицо в самом деле ужасное.

Вчера

Какие бы религиозные чувства ни таились в ее существе, они пробуждались в ее рисунках. Иногда процесс письма настолько ее поглощал, что она восклицала: «Прости меня, Боже!», затем тихонько с Ним разговаривала, но при этом делала долгие паузы, во время которых Он, видимо, ей отвечал. Когда сегодня она попросила: «Прости меня, Боже!», я сыграл Его роль и ответил: «Хорошо. Ты прощена. А теперь заткнись».

— Господи, он в Тебя не верит.

— Ну и правильно, что не верит. В Меня вообще трудновато верить. Кроме того, что Я для него такого сделал?

— Привел его ко мне.

— Полагаешь, ты такой подарок? Ты даже неискренна с ним.

— Боже, искренна!

— Не рассказываешь ему о своем прошлом.

— Я рассказываю ему о своих чувствах.

— Брось все это, лучше принеси ему пива! Ему хочется пить! — крикнул я, и через несколько секунд она, мило улыбаясь, вошла в комнату с бутылкой пива, покрыла меня поцелуями, а я не знал, что подумать.

Любопытный и любопытный

Вот как мы общаемся. Как я узнаю о ней какие-то крохи. Неужели возможно, что она не понимает, что это я играю роль Всевышнего?

В то утро она писала, а я сидел рядом и читал.

— О Господи, сколько еще? — внезапно воскликнула она.

— Что сколько еще?

— Как долго?

— Что как долго? Астрид, ты о чем?

Она не смотрела на меня, она уставилась в потолок. Я немного подумал, вышел в соседнюю комнату и, притворив, но не до конца, дверь, решил проделать тот же эксперимент и, глядя в щелку, крикнул:

— Что как долго? Уточни, дитя мое. Я не умею читать мысли.

— Лет! Сколько лет мне жить?

— Долго! — крикнул я и увидел, как моментально потухло ее лицо.

После этого я больше от нее ничего не добился.

И любопытный

Это происходило только тогда, когда она рисовала это ужасное, омерзительное лицо. Я сидел на унитазе и услышал, как она в гостиной воскликнула:

— Боже, как я боюсь за ребенка!

Приоткрыл дверь, чтобы она могла меня слышать.

— Это смешно! Чего бояться?

То, что я говорил за Бога из туалета, придавало ситуации достоверность — мой голос звучал гулко, как звучал бы Его голос.

— Он будет хорошим отцом? — спросила Астрид.