Самые родные, самые близкие (сборник) - Мария Метлицкая

Она коротко и тревожно глянула на Лагутина и без слов поставила перед ним чай и тарелку с бутербродами. На тарелке стопкой лежали блины, испеченные на поминки.

Быстро глотнув чаю, и, несмотря на протесты Нины, решительно отказавшись от бутербродов, Лагутин быстро оделся, и они вышли из дому.

У больничного морга робко стояла жалкая кучка людей. Он никого не узнавал – узнала Нина, к которой тут же бросилась полная женщина в темном пальто с облезлым меховым воротником и высокой вязаной шапке. «Такие пальто и шапки из мохера носили сто лет назад, – подумал Лагутин, – еще в советские допотопные времена».

Женщина обнялась с Ниной и подошла к Лагутину.

– Ну здравствуй, Алексей! – прищурилась она, внимательно и строго оглядывая его.

Он вспомнил: тетя Катя, вдова дяди Шуры, того самого отцовского брата. Он не видел ее еще с похорон матери – значит, много лет назад. Тогда, на маминых похоронах, мощная, громкая и языкатая Катя была совсем молодой – моложе сегодняшнего Лагутина. Кажется, у нее была дочь. Или нет? Лагутин не вспомнил и спрашивать, естественно, не стал – боялся что-то напутать.

Тетя Катя продолжала буравить Лагутина острым, недобрым взглядом – понятное дело, осуждает: бросил немощного старика. Не сын, а дерьмо.

Но Лагутину было категорически наплевать на тетю Катю и всех остальных. «Поскорее бы все прошло, закончилось, – думал он, – как это тягостно все. И изображать непомерную скорбь – в том числе. Скорби не было, вот в чем дело, как ни горько в этом признаться.

Он увидел женщину, которая спешила к ним, сильно припадая на ногу и опираясь на палку. Она подошла к Лагутину и обняла его.

– Леша, милый! Ну как же так?

Он узнал ее – Рита, жена отцовского сослуживца Андрея Ростовцева. Он вспомнил – тогда, лет двадцать назад, а может, и больше, в отцовском институте был большой скандал – завлаб Ростовцев ушел из семьи, оставив жену и двоих детей. Супруга Ростовцева, дородная и красивая женщина с мощной халой из вытравленных соломенных волос, шла по жизни уверенно – это читалось во взгляде. Ну и отправилась она, – это рассказывал отец, – в парторганизацию, чтобы изменника призвали к ответственности, а заодно и к совести. Но ничего не получилось – не возымели действия ни партсобрание, ни понижение в должности – с завлаба до рядового сотрудника. Только потеря в зарплате, ну и как следствие – алименты уменьшились.

Случилась любовь – это все понимали. Ростовцев был крупным и фактурным мужиком – рано поседевший, но сохранивший роскошную шевелюру сибиряк с тяжелым подбородком, властно сжатым упрямым ртом и стальным блеском в глазах. Бабы, конечно, на него заглядывались. А влюбился он в лаборантку, совсем девочку, так, ничего особенного – маленькая, худенькая, остроносенькая и тихая. Одним словом – мышка-норушка.

Так вот, Ростовцев ожил, помолодел, засверкал глазами – и на все ему было наплевать, он был счастлив.

Квартиру, конечно, оставил семье, а сам переехал в коммуналку к молодой жене. Отец тогда посмеивался и рассказывал матери: «Ходят за руку, представляешь? Ну просто как дети».

Однажды Ростовцев с новой женой были у них дома – что-то привезли отцу, кажется, какие-то бумаги. Мать поила мужчин чаем в отцовском кабинете, а «молодуха» сидела на кухне с матерью, они о чем-то шептались.

После их ухода мать задумчиво сказала отцу:

– Знаешь, Петь, а они все правильно сделали. Молодец твой Ростовцев, хвалю. Любовь у них, большая любовь.

А вскоре Ростовцев погиб – лет через пять после этих событий, разбился на машине. Молодая жена тоже здорово пострадала – Лагутин слышал краем уха, что она долго лежала в больнице, что-то с костями таза, с ногами, словом, разбилась здорово – по частям собирали. Мама, кажется, ездила к ней в больницу.

«Надо же, пришла, – удивился Лагутин. – Значит, помнит отца». Он видел, что жена Ростовцева здорово постарела, высохла – просто старушка, ей-богу. И эта палка, и хромота, и седина в волосах. Сколько ей лет, этой Рите? Да за пятьдесят, не больше – она была лет на десять старше Алексея.

Среди присутствующих были два соседа, один с женой, Лагутин их помнил прекрасно. Ну и Леня, еще старинный друг отца, совсем старик, господи! Леня, дядя Леня, Лагутин не знал его отчества – стоял в стороне, курил и плакал. Небритый, плохо одетый старик. А когда-то Леня был франтом. Он долго ходил в холостяках, каждый раз появляясь с новыми дамами – одна краше другой. К пенсии, кажется, женился.

И вот зал прощания.

У Лагутина сжалось горло. Отец лежал в гробу – незнакомый, чужой, абсолютно чужой старичок.

Распорядительница монотонно вещала заученные слова и немного позевывала. Покончив со своей краткой речью, она обратилась к присутствующим, предложив сказать пару слов о покойном.

Все растерянно поглядывали друг на друга. Слово взял сосед:

– Прощай, друг, прощай, Алексеич! – Утер слезу. Все были смущены и старались не встречаться взглядами. Кажется, не находился человек, стремящийся сказать что-то доброе о лагутинском отце.

Но тут слово взял Леня. Было видно, что говорить ему невыносимо тяжело.

– Прощай, моя юность. Вот и ты… Ну а следующий – я.

Нина явно робела, страшно смущалась, и это все давалось ей невообразимо тяжело.

– Петр Алексеевич! Земля вам пухом! – сказала она. – Спасибо за все, хорошим вы были человеком. Душевным. И еще – простите, если что не так. – И Нина громко расплакалась.

Подошла Рита Ростовцева и обняла ее.

Лагутин уже не мог сдержать слез. Стоял и плакал. По прежней жизни? По тому, молодому, отцу? По маме? По детству? Да бог его знает.

А может быть, по своему одиночеству.

Но все, слава богу, закончилось. Все на свете заканчивается, все.

Вышли на улицу, погрузились в автобус. Ехали молча. Лагутин смотрел на гроб, стоявший в хвосте катафалка. Гроб, в котором лежал его отец.

Последний путь.

На кладбище было пасмурно, мрачно, почти черно. Подтаявшие, опавшие черные сугробы мешали пройти. В небо с громким, резким, невыносимым карканьем взлетела стая ворон.

До места было близко – минут пять, не больше. Могильщики стояли у открытой ямы, поджидая процессию.

Перед тем как опустить гроб, старший кивнул на провожающих:

– Ну, речи будут? В смысле – прощальные? Заколачивать надо!

Лагутин вздрогнул и с удивлением посмотрел на работягу – испитое лицо, хитро прищуренные глаза, папироска в углу узкого рта. Типаж.

Он увидел глаза Нины – она смотрела на него с тревогой. Подошел к гробу, наклонился.

– Прощай, отец. И еще – прости.

Поцеловать отца Алексей почему-то не смог – осторожно погладил по руке и отошел. Он стоял чуть поодаль, отвернувшись. Было неловко – он опять заплакал, слезы лились по щекам, и он оттирал их замерзшей ладонью.