Только с дочерью - Бетти Махмуди

– Спасибо тебе, Господи, спасибо, – прошептала я.

Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о насре и о просительной молитве, которую я вознесла в тот день. Бог услышал меня.

Мне было одновременно и радостно, и страшно. Моя малютка казалась такой печальной, такой несчастной, такой больной.

Я обняла мужа и дочь.

– Я люблю тебя, спасибо за то, что принес ее домой, – вымолвила я, чувствуя всю нелепость этого признания.

Махмуди был источником всех моих мучений, но я испытывала такую благодарность за Махтаб, что произнесла эти абсурдные слова почти искренне.

– Видимо, налет был гласом Божиим, – сказал Махмуди. – Нам нельзя разлучаться. В тяжелые минуты мы должны быть вместе. Я за тебя ужасно беспокоился. Больше не будем расставаться.

Лобик Махтаб был покрыт испариной, у нее был жар. Махмуди передал мне ее с рук на руки. Какое счастье, что я снова могла обнять дочь.

Пока я несла ее в спальню – Махмуди шел следом, – она не проронила ни слова. Я подоткнула под нее одеяло, намочила холодной водой кусок материи и протерла ей лоб. Она была в сознании, просто держалась настороже, явно боясь заговорить со мной в присутствии Махмуди.

– Она ела? – спросила я.

– Да, – заверил он.

Но ее тельце свидетельствовало об обратном. Она очень похудела.

Всю ночь Махмуди от нас не отходил. Махтаб была очень слаба и молчалива, однако моя забота принесла ей некоторое облегчение. Все втроем мы улеглись на кровать, уложив Махтаб посередине. Она чутко спала, часто просыпаясь от болей в желудке и приступов поноса. Всю ночь я не выпускала ее из объятий, время от времени забываясь коротким тяжелым сном. Я боялась задать Махмуди главный вопрос: что же будет теперь?

Утром, собираясь на работу, Махмуди сказал мне – доброжелательно, но уже без той нежности, что слышалась в его голосе ночью:

– Собери Махтаб.

– Пожалуйста, не уноси ее.

– Нет. С тобой я ее не оставлю.

В этот жуткий момент я не решилась ему возражать. Я была всецело во власти Махмуди и не могла подвергать себя риску вновь оказаться в изоляции. Махтаб, по-прежнему не говоря ни слова, позволила ему оторвать себя от матери, которая боялась умереть от разрыва сердца.

Со всеми нами происходило нечто очень странное. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в едва заметных переменах в нашем поведении, но интуитивно я чувствовала – мы вступаем в новую фазу совместного существования.

Махмуди был подавлен, задумчив и менее агрессивен. Внешне он, казалось, успокоился и был в состоянии владеть собой. Однако в его глазах читалось усиливавшееся беспокойство. Он был озабочен проблемой денег.

– В больнице мне по-прежнему не платят, – жаловался он. – Я работаю даром.

– Это абсурд, – отвечала я. – В это трудно поверить. Где же ты берешь деньги?

– Мы живем в долг, я постоянно занимаю деньги у Маммаля.

И все же я ему не верила. Он просто хочет убедить меня в том, что не может изменить наши жилищные условия, думала я.

Однако по какой-то таинственной причине Махмуди постепенно смягчался. Он стал приводить Махтаб домой чуть ли не каждый вечер, за исключением тех, когда его вызывали в больницу. Через неделю-другую он начал оставлять Махтаб со мной на день, запирая за собой входную дверь на два замка – звук засова усиливал ощущение оторванности от мира.

Однажды утром он, как обычно, собрался на работу, и я ждала, когда раздастся знакомый звук задвигаемого засова, но ничего не услышала. До меня донеслись лишь удаляющиеся шаги Махмуди. Я подбежала к окну спальни и увидела, как он шагает по переулку.

Он что, забыл нас запереть? Или решил устроить нам испытание?

Я остановилась на последнем предположении. Мы с Махтаб ни шагу не сделали из квартиры; через несколько часов он вернулся в гораздо лучшем расположении духа. Теперь я не сомневалась – это была проверка. Он наблюдал за домом – или кого-нибудь для этого нанял, – и мы доказали свою благонадежность.

Махмуди все чаще и охотнее говорил о нас как о едином целом, пытаясь создать из своей семьи щит, за которым можно было бы укрыться от житейских невзгод. Дни слагались в недели, и во мне крепла уверенность, что он полностью возвратит мне Махтаб.

Махтаб тоже изменилась. Сначала она не желала рассказывать мне о подробностях своего пребывания у родственников.

– Ты плакала? – спрашивала я. – Просила папу отвести тебя обратно?

– Нет, – отвечала она тихим, испуганным голосом. – Не просила. И не плакала. Я ни с кем не разговаривала. Не играла. И вообще ничего не делала.

Лишь после многих попыток мне удалось ее разговорить, снять с нее напряжение, не оставлявшее ее даже со мной. Наконец я узнала, что она подвергалась многочисленным допросам, в чем особенно усердствовала Малук, жена племянника Махмуди. Малук выясняла, не водила ли мама ее в посольство и не пыталась ли мама бежать из страны. Но Махтаб на все вопросы отвечала односложным «нет».