Парижские сестры - Фиона Валпи

Когда я пытаюсь вспомнить детали произошедшего со мной несчастного случая, мой мозг молчит, так что пробелы в этой головоломке приходится заполнять Тьерри. Полиция преследовала подозреваемого. Наводка, которую они получили, оказалась верной: в кузове фургона были найдены материалы для изготовления бомб. Водитель был членом террористической группы. Позже было произведено несколько арестов.

Он берет мою руку и гладит ее, тщательно избегая пластыря, прикрывающего иглу, которая соединяет меня с капельницей у моей кровати.

– Ты оттолкнула Симону в безопасное место – несомненно, ты спасла ей жизнь. Тот фургон просто расплющил бы ее. Но, когда ты бросилась ей на выручку, тебя сильно ударило крылом, поэтому ты получила серьезную трещину в черепе и сразу же потеряла сознание. Я думал, ты умерла. Ничего хуже в моей жизни не случалось. Полицейские не позволяли мне обнять тебя из-за очевидной серьезной травмы головы, и они не без оснований беспокоились, что поврежденной может оказаться и шея, так что можно было забыть даже о том, чтобы просто прикоснуться к тебе. Наконец прибыла машина скорой помощи, и тебя доставили сюда. Врачи провели сканирование, а потом сразу взялись за операцию, чтобы снизить нагрузку на мозг. Тебя погрузили в кому до тех пор, пока не спадет опухоль. Мне сказали, что твоя жизнь висела на волоске. И попросили связаться с твоим отцом, чтобы он как можно быстрее приехал. Мы с Симоной не находили себе места. Естественно, тогда она пережила жуткий шок. Но и она приходила сюда каждый день, хотя в палате могут находиться только два человека одновременно.

Тьерри звонит Симоне, чтобы сообщить ей, что я проснулась, и она хочет поговорить со мной. Из-за моей сонливости и ее постоянно накатывающих слез разговор получается коротким, но она снова и снова благодарит меня за спасение своей жизни. Но сквозь слезы она обещает, что завтра утром первым делом придет ко мне.

Я чувствую себя измотанной. Голова по-прежнему остается тяжелой, мозг после сотрясения еще пребывает под действием медицинских препаратов, поэтому папа целует меня в лоб, чуть ниже креповой повязки, и направляется обратно в свой отель ночевать. После того, как он ушел, Тьерри снимает ботинки и взбирается на кровать рядом со мной, нежно обнимая.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорит он. Затем сует руку в карман и извлекает оттуда мой браслет. – Перед тем, как поместить тебя в аппарат для сканирования, нужно было снять все лишнее, так что медсестра отдала его мне на хранение. Я ведь знаю, как много эта вещица значит для тебя.

– Спасибо. А не мог бы ты помочь мне надеть его?

Он застегивает замочек. А потом выуживает из кармана еще кое-что. Какую-то квадратную коробочку. Он помогает мне открыть ее, и внутри я обнаруживаю крошечное золотое сердце, на котором выгравирована буква «Г».

– Я подумал: вдруг в твоем браслете найдется место для еще одного шарма, – говорит он.

Улыбаясь, я кладу свою пульсирующую голову на его плечо, которое удобнее любой подушки. А потом, все еще держа маленькую коробочку, я погружаюсь в очередной глубокий-глубокий сон.

* * *

Симона появляется на следующее утро, когда я заканчиваю завтракать круассаном, обернутым в пластик, и чашкой кофе, но если учесть, что это первая нормальная еда за неделю, на вкус все это достаточно приятно: в любом случае, гораздо приятнее, чем внутривенное вливание.

После того, как мы разомкнули объятия, в которых Симона едва не задушила меня, она морщит носик при виде остатков, лежащих на подносе.

– Черт, да это же совершенно несъедобно, – говорит она, а затем переносит его на пустой стол возле койки напротив моей. Потом роется в своей сумочке и достает оттуда горсть сладкой душистой клубники, только что приготовленный напиток из бара свежих продуктов, который находится недалеко от нашей квартиры на Рю Жакоб, коробку миндального печенья от Ladurée и две плитки шоколада Côte d’Or.

– Вот, – говорит она, протягивая мне напиток, – сперва выпей это. Тебе нужны витамины. А потом принимайся за остальное.

Смузи имеет странноватый оттенок хаки, но на вкус просто прекрасен.

Симона снимает туфли и ставит ноги на мою кровать, и мы несколько часов счастливо болтаем. Она рассказывает о последних новостях Агентства Гийме и говорит, что все искренне желают мне скорейшего выздоровления.

Наконец приходит медсестра, которая просит ее покинуть палату, так как мне, по ее словам, нужен отдых, и Симона начинает собираться. Затем она снова обнимает меня: прекрасный жест солидарности, сестринских чувств, дружбы. Когда она встает и направляется к двери, то на секунду останавливается, оборачиваясь, чтобы сказать:

– Кстати, вся моя семья требует, чтобы я обязательно пригласила тебя к нам домой. Они очень хотят встретиться с тобой. Лично поблагодарить за мое спасение. Особенно моя бабушка, Мирей. Она говорит, что хочет рассказать тебе еще кое-что о Клэр… о том, что произошло позднее. И у нее есть кое-что для тебя.

* * *

Мой отец приходит в обед и приносит мне немного пикантного charcuterie^[60], который он прихватил по дороге из отеля в больницу. Мы разделяем его на двоих, и он радостно рассказывает мне, что мои сестры приедут сюда уже в конце октября. Моя мачеха уже забронировала билеты на «Евростар».

– Знаешь, Гарриет, они так сильно по тебе скучают. И с таким нетерпением рвутся сюда, чтобы побыть с тобой. Как и все мы.

Он берет мою руку в свои и крепко сжимает ее.

– Я должен извиниться перед тобой, – говорит он.

– За что? – спрашиваю я, совершенно опешив.

– За то, что не поддержал тебя тогда, когда ты больше всего в этом нуждалась. Мне очень жаль, я видел, как ты горевала, когда Фелисити… когда она умерла. Чувство собственной вины настолько поглотило меня, что я подвел тебя: я просто не мог подобрать слов, которые помогли бы тебе пройти через все это. Я должен был ободрять и утешать тебя, а вместо этого отправил в школу-интернат. Тогда я думал, что поступаю правильно: предоставляю тебе больше свободы и возможность пожить на новом месте, не навязываю новую семью и новый дом. Но теперь я думаю, что, скорее всего, это было последнее, чего ты хотела. И нам всем нужно было как-то выкарабкиваться из этой путаницы. Но все оказалось немного проще, чем я думал. Я просто должен был всегда оставаться рядом с тобой.

Я сжимаю его руку.

– Все хорошо, пап. Мне кажется, что мы сделали все возможное в такой ужасной ситуации. Я знаю, ты всегда хотел для меня лучшего, но… думаю, никто из вас просто не знал, что для меня может быть лучшим. Теперь я вижу, как тебе было тяжело. Да и всем нам. Но мы прошли через это. Постарели и помудрели, а? И я думаю, что мы готовы все начать сначала.

Оглядываясь на прошлое, а теперь и зная о нем гораздо больше, я вижу, насколько все пережитое оказалось тяжело как для него, так и для меня. Да и моей мачехе наверняка тоже было очень несладко, но теперь я понимаю, что она, как могла, пыталась заботиться обо мне и превратить нас всех в единую семью, которая в свое время оказалась для меня полной неожиданностью.