Псы войны - Роберт Стоун

Со мной все было ясно, я же только что вышел из психушки. Меня перекидывали из рук в руки, пока я не оказался у федералов, где со мной долго беседовал этот ирландец. Я могу избежать неприятностей, сказал он, если соглашусь на то, чтобы они послали меня в один колледж на Лонг-Айленде, где я должен буду втереться в доверие к тамошним радикалам. Выхода не было, они взяли меня за яйца. Из-за этого ареста они могли упечь меня в психушку уже до конца жизни. А пожалуюсь кому-нибудь, так тоже упекут. Если соглашусь, мне будут платить и оставят на свободе.

Так я завязался с ними, и через какое-то время мне это даже стало интересно. Я поработал в двух колледжах на Восточном побережье — федералы пересылали меня от одного контролера к другому — и ничего так наблатыкался. Салаги хотят ограбить банк и зовут меня с собой. Я говорю: едем в Найак и перестреляем там всех полицейских, они отвечают: отличная идея, едем! Ну и тому подобное.

— Я знал некоторых из Движения, — сказал Конверс. — Не думаю, чтобы они купились.

— Думай как хочешь, — сказал Данскин, — но ты не видел, как я работал. Я знал их как свои пять пальцев. Ты студент американского колледжа — это значит, ты имеешь все, чего бы тебе ни пришло в голову. Все самое лучшее, самое модное — стоит только захотеть. В моде революция? И мы обрядимся в армейские башмаки, опояшемся пулеметными лентами, вооружимся китайскими автоматами. Богатенькие ребятишки! Родители никогда не покупали им игрушечных пистолетов, и теперь они хотят повалять дурака. Революция? Устроим революцию… Самые богатые подонки в самой богатой стране мира — думаешь, они потерпят, если сказать им, что какой-нибудь простой парень в распоследней дыре в Южной Америке может иметь то, чего они не могут? Да хрена с два. И если мальчишка в какой-нибудь дыре может быть революционером, значит и они могут быть революционерами.

— И многих закрыли с твоей помощью?

— Многих. Хотя в поле я был явно лучше, чем в суде. Кого-то взяли с оружием, кого-то со взрывчаткой. Но больше всего село за наркотики — так я связался с Антейлом.

— Никогда не думал, — рискнул спросить Конверс, — что стоило бы… посвятить жизнь чему-то более достойному?

— Кто бы говорил, — отозвался Данскин. — Ну и чему, например? Растолкуй на богатом личном опыте.

Конверс молчал.

— Во всяком случае, это интересно. Я как Святой Дух, приятель. Люблю смотреть, как идиоты попадаются на крючок.

— Скажи мне вот что, — спросил Конверс после паузы. — Это ты разрисовал у меня стену?

Данскин презрительно хохотнул:

— За кого ты меня принимаешь, за недоумка? Это Смитти. Что, напугался?

— Да, — ответил Конверс. — Испугался.

Данскин заржал, стукнув по рулю:

— Ну ты придурок наивный! Молодец, Смитти.

* * *

Антейл поджидал их на повороте у своего пикапа. Он остановился на опушке соснового леса; с ним был мексиканец, хмурый и толстоносый, в рубашке защитного цвета и бежевой шляпе с широкими нолями.

Данскин свернул с дороги и, хрустя сосновыми иглами, подъехал к пикапу.

— Злой как черт, — сказал Смитти.

Антейл был одет под воскресного туриста. В своей складной шляпе и куртке сафари он словно сошел со страниц «Поля и реки»[87]. Но при этом он был встревожен и подавлен, глаза воспаленные, злые.

Предыдущий вечер он со своим спутником, мексиканцем по имени Анхель, провел к югу от границы.

Когда Данскин затормозил, он подошел к фургону и, обреченно скривившись, посмотрел на Конверса, как смотрят на партию протухшего мяса. Данскин и Смитти вышли из машины и виновато потупились, словно отчаявшись угодить ему.

— Что с вашими рациями? — резко спросил Антейл. — Я не мог узнать, где вы.

— Тут от них мало толку, — сказал Данскин. — Горы мешают.

По пути они пытались установить связь в общедоступном гражданском диапазоне; они заранее придумали сложный код, чтобы их переговоров не могли понять. Но со связью не задалось — горы мешали.

— Очень надеюсь, что они будут работать во время операции, — сказал Антейл. — Иначе все может накрыться.

Анхель посмотрел на Данскина и Смитти нехорошим, плотоядным взглядом, потом наклонился к окошку машины и взглянул на Конверса. Конверс кивнул.

Анхель был полицейским из приграничного мексиканского штата, и в прошлом им с Антейлом приходилось совместно действовать против нарушителей закона. В духе alianza para progresso[88]они вчера крепко поддали, и Антейл, который гордился своим просвещенно-дипломатическим обращением с латиносами, обнаружил, что коротать время с Анхелем утомительно и опасно. В трезвом состоянии Анхель был живым монументом несгибаемого достоинства. В подпитии же становился угрюмым и сварливым. И сколь «симпатико» ни был бы Антейл, его испанский оставлял желать много лучшего. Несколько раз во время пьянки он неумышленно задел самолюбие Анхеля своими замечаниями в отношении вещей, по его разумению, совершенно банальных. Однажды даже показалось, что Анхель — которого он ведь нанимал телохранителем — готов его пристрелить. Анхель замучил его рассказами о том, какой он доблестный и ловкий полицейский, но приходилось восхищаться его подвигами.

Сейчас Анхель снова был трезв, но вчерашние эксцессы могли пагубно сказаться на предстоящем деле. Когда они прибыли в заброшенную деревню и увидели, что там полно людей, Антейл забеспокоился еще больше.

Держа в одной руке топографическую карту местности, а другой теребя кончики усов, он расхаживал возле машин.

— Вы примерно в двух милях от частной фермы. К дому ведут две тропы. Вот они, отмечены тут. — Он показал Данскину. — Умеешь карту читать?

Данскин с мрачным видом молча смотрел на карту.

Антейл прочистил горло и взглянул на Анхеля:

— Там, где эти тропинки ответвляются от дороги, проходит что-то вроде собрания сборщиков латука. Сплошные мексиканцы, и много. Мой здешний друг сообщил, что они пятидесятники и собираются тут каждый год. Их грузовики и палаточный городок стоят за территорией фермы, и, насколько мы знаем, они никак не связаны с Дитером Бехштейном.

— Минутку, — перебил Антейла Данскин. — Это многое меняет, так ведь?

— Ничего это не меняет. Если я правильно понимаю взгляды пятидесятников, к людям на горе они должны относиться враждебней, чем к нам. Анхель и я только что проехали там и осмотрелись. Ни от одного из домов не отходит телефонный провод, и никто не взглянул на нас дважды. — Он перестал расхаживать. — Собственно, — продолжал он, — можете попробовать узнать, насколько сильна их неприязнь к тем уродам на горе. И воспользоваться их помощью. Они наверняка знают, как подобраться к дому.