Момент - Дуглас Кеннеди

— Дуссманн, — произнес запыхавшийся голос.

— Я что, заставил тебя бежать через весь офис?

— Заставил.

— Надеюсь, ты не против, что я звоню тебе на работу.

— Это счастье — слышать твой голос, — почти шепотом произнесла она. — Не пугайся моего заговорщического тона, просто Павел слоняется рядом.

— Нет проблем. Звоню только потому, что не доживу до вечера, если не услышу твой голос.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Будь моя воля, я бы сейчас сбежала отсюда прямиком в твои объятия.

— Я могу быть на станции «Веддинг» уже через пятнадцать минут.

— У меня деловой ланч с двумя режиссерами через двадцать пять минут.

— Значит, у нас будет целых пять минут.

— Жду тебя на выходе из метро.

До Веддинга я доехал все-таки за восемнадцать минут. Она уже стояла наверху и, завидев меня, бегущего вверх по лестнице, поспешила навстречу, обвила мою шею руками, прижала к стене, и наши губы слились в поцелуе. Наконец она отстранилась от меня.

— Ты… — прошептала она. — Ты…

— И ты… это мы.

— Я уже опаздываю, — сказала она.

— Тогда беги.

— То, что ты приехал сюда всего на пять минут…

— Если захочешь, я буду каждый день приезжать на пять минут.

— Скажи мне, что любишь меня.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Потом, после еще одного долгого и глубокого поцелуя, она оторвалась от меня и побежала наверх. Я прислонился к стене, чувствуя себя героем комикса с нимбом из звезд и восклицательных знаков после поцелуя девушки.

Я заставил себя вернуться в метро и с глуповатой улыбкой на лице так и доехал до станции «Зоопарк». Марафонским шагом добежал до госпиталя и оказался у палаты Аластера минут за пятнадцать до окончания приемных часов. Мехмета уже не было, но Аластер сидел в кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок.

— Возвращение влюбленного, — приветствовал он меня. — Дай-ка угадаю. Ты улизнул на свидание в конурке над китайской прачечной, где вы прячетесь от ее иранского мужа-фашиста Аббаса, который днем работает таксистом, а по ночам зашибает большие деньги как профессиональный борец.

— Я всегда говорил, что тебе надо писать романы, Аластер.

— Так у тебя было свидание?

— Не совсем. Но…

— О, кажется, понимаю. Потискались в общественном парке. Она сбежала с работы ради встречи с тобой, и ты уже поплыл.

Я почувствовал, что краснею. Улыбка Аластера стала шире.

— Кажется, я попал в яблочко. Что ж, молодой человек, выкладывай подробности.

— Ты скоро с ней познакомишься.

— Мехмет уже успел, и он сказал, что она довольно милая. Очень высокая — для Мехмета это все, кто выше его. И довольно красивая, с — как это он выразился? — грустными глазами. Что, она меланхолик?

— Мы все в какой-то степени меланхолики.

— Ага, значит, я соседствую с великим философом. Но ты отклонился от темы. Мехмет — который всегда в меланхолии — сказал, что вы выглядели по уши влюбленными.

— Да, это правда.

— Поздравляю.

— Ты сегодня бодрячком.

— Возможно, потому, что один американский писатель оказал мне добрую услугу. Спасибо тебе.

— Мехмет тебя любит.

— Ну, это громко сказано.

— Зато правда.

— В делах сердечных не бывает правды. Есть только реальность момента. Завтра все может измениться, тем более в запутанной ситуации Мехмета.

— Все невозможное возможно, если только захотеть. Внутренняя борьба, которую я наблюдал в Мехмете сегодня, пока мы ехали к тебе, — то, как он разрывался между тем, что говорило его сердце, и тем, что предписывала его культура, — не оставляет сомнений в том, что он хочет этого, хочет тебя. Вопрос в другом…

— Можешь ты заткнуться, черт возьми?

Он отвернулся от меня, закусив нижнюю губу.

— Извини, если я перешел границу, — сказал я.

— Ты слишком проницателен, Томас. Только забываешь, что есть те, кто не хочет копаться в себе. На самом деле нас таких большинство. И, возможно, ты сам — вечно рассуждающий в повествовательной манере — пытаешься придумать простые развязки и чистенькие концовки в историях, которые далеки от всякой чистоты.

— Вряд ли можно сказать, что я представляю себе жизнь чистенькой.

— Но ты ведь хочешь жить счастливо со своей божественной Петрой?

— Конечно. Разве все мы не хотим счастья? Разве ты не хочешь быть счастлив с Мехметом?

Аластер закрыл глаза:

— Что я хочу — так это сигарету. Как только ты освободишь помещение, я потащусь в курилку, которую здесь держат для никотинозависимых, и попытаюсь перебить хорошей затяжкой эхо твоего мерзкого голоса дознавателя. Потом вернусь сюда, чтобы получить послеобеденную дозу — еще одна радость этого дня.

— Как проходит твое лечение? Успешно?

— Медики и психиатр, которого ко мне приставили, довольны моим прогрессом. Они считают, что я почти готов к тому, чтобы выйти в мир.

— Фантастика.

— Если только не видеть мир как средоточие зла и мести.

— Ты вернешься к работе.

— А потом Мехмета расколют его соплеменники, и меня опять пырнут ножом. Только на этот раз я окажусь в морге, а не на больничной койке.

— Ты, как всегда, чересчур драматизируешь, Аластер.

— Да, я такой. Но есть и одна хорошая новость… полиция наконец-то поймала психа, который порезал меня и мои работы. Как только его задержали несколько дней назад — он пытался скрыться в Мюнхене, — ему тут же поставили диагноз «параноидальная шизофрения» и упекли в какую-то суперохраняемую психушку в Баварии, где он будет сидеть с этими полоумными христианскими демократами. Так что, когда я наконец выйду отсюда, можно будет спокойно разгуливать по улицам Кройцберга, не опасаясь встретить этого бездарного маньяка. И все-таки… когда я смогу увидеть любовь всей твоей жизни?

— Ты увидишь ее, как только вернешься домой. Кстати, твоя мастерская снова сияет чистотой.

— Да, Мехмет говорил. Когда ты предъявишь мне счет на оказанные услуги?

— Все, что я попрошу взамен, это твое обещание больше никогда не притрагиваться к наркотикам.

— Почему тебя так волнует, что я могу взяться за старое?

— Потому что, как бы идиотски это ни прозвучало, я прикипел к тебе. И для меня мир станет куда менее интересным, если в нем не будет тебя.

— Сентиментальный бред, — буркнул он, и в этот момент звонок возвестил об окончании приема посетителей. Снова закрыв глаза, Аластер сказал: — А теперь вали отсюда, пока я окончательно не поглупел и не пустил слезу. Но ты ведь придешь завтра?