Срыв (сборник) - Роман Сенчин

17 августа 1934 года на проспекте 25 Октября подобрали лежавшего в глубоком обмороке старика. Его доставили в ближайшую больницу – Памяти жертв революции.

– Вот так жертвочка, – присвистнул, морщась, молодой парень с перебинтованной головой, когда старика укладывали на соседнюю койку. – Еще вшей от его наберешься.

Лекпом, пожилой богатырь в тесном белом халате, наблюдавший за работой санитаров, ответил:

– Он из обмывочной. Чистый. Но видок, конечно… – Не досказал, покачал головой с презрительным сочувствием.

Старик тощий, изможденный, но кость широкая – при хорошем питании и здоровом образе жизни наверняка был бы крепышом. А так… Лекпом всё чаще слышал новое, необычное, но очень точное слово – доходяга. Этот старик как раз являлся форменным доходягой. И седые длинные волосы, растущие на висках и затылке, две глубокие залысины, то ли курчавая, то ли давно нечесаная борода усиливали тягостное впечатление… Старик напоминал льва, но льва, потерявшего клыки и когти, изгнанного из стаи, издыхающего…

Подобных личностей в Ленинграде становилось меньше и меньше. Город светлел, молодел, звенел радостью жизни. Но нет-нет да и выползали из нор и чердаков тени прошлого и падали на панелях.

– А костыли куда его? – спросил лекпома санитар Горшков; старика подобрали с костылями.

– Приставь к стене пока. Как отойдет – инвентаризируем. А может, родня отыщется.

Лекпом хотел добавить, что подобранный не из простых – одет был в изношенный, но дорогой когда-то сюртук из настоящего шалона, во внутреннем кармане находились вырванные из книг листочки с надписями поэтов Блока, Есенина, Сологуба, а также удостоверение, что старик этот отбыл срок заключения по статье 58–10, освобожден и «имеет право проживать на всей территории Союза ССР». Это было странно – в город Ленина подобный общественно вредный элемент с недавних пор не особо пускали. Но, может, он каким подвигом искупил…

И вовсе он не старик – этому заросшему седыми волосами, с серой истончившейся кожей человеку сорок семь лет. Иван Максимович Поддубный в пятьдесят пять всех борцов Северо-Американских Соединенных Штатов победил, а он, лекпом, в свои пятьдесят два каждое утро на турнике вертится…

Да, не стоило рассказывать о новом больном всем подряд. Мало ли… И лекпом, почему-то рассердившись, вместо того чтоб уйти вслед за санитарами, строго спросил парня с перевязанной головой:

– Как, Дегтярников, мозг встает на место?

– Потихоньку.

– М, сотряс по пьянке в момент, а теперь пятый день матрас уминаешь. А работа стоит.

– Да трезвый я был. Поскользнулся.

– Трезвый, – проворчал лекпом. – Несло, как из винного погреба.

– Не бывал в таких погребах, не знаю.

Они бы наверняка еще долго вот так вяло перебрехивались, но тут в палату влетел невысокий кривоплечий гражданин со звероватым лицом. Клетчатый пиджак расстегнут, в кулаке зажата кепчонка.

– Александр Иванович здесь?

– Таких не знаем, – прогудел старший по палате, страдающий избыточным давлением металлист Губин.

– Погоди, Степан Яковлевич, – насторожился лекпом. – А вы оттуда, товарищ?

– Откуда?

– Н-ну, из гэ… – Он осекся и поправился: – Из энкэвэдэ?

– Я? – Вошедший вздрогнул. – Я – нет. Я из другого… другой организации… Так вот же! – Клетчатый увидел седого человека и бросился к нему. – Александр Иванович!..

– Не будоражьте, не надо. Отходит, кажись, ваш Александр Иванович. Вкололи ему камфары, вроде очунелся, помог раздеть себя, помыть, а потом опять… Доктор сказал – полное истощение жизненных сил.

Клетчатый присел на край кровати, с тоской смотрел на лежащего… Лекпом переводил взгляд с одного на другого. Определил – не родня. Спросил:

– Так вы кто будете, гражданин? Посторонним не положено.

– Я литератор, – с усилием ответил клетчатый и вынул из нагрудного кармана пиджака трубку.

– Курить тут нельзя… Стихи сочиняете?

– Да. И стихи тоже.

– Любопытно… А почитайте, – попросил один из больных, на вид интеллигентный, в очках. – Искусство, я слышал, помогает излечению.

– И то, – поддержали другие. – От безделья киснем натуральным образом. И репродуктор сломался…

Лекпом, желая проверить правдивость посетителя, добавил:

– К литераторам у нас уважение, они почти как врачи. А если с улицы, то покиньте.

Клетчатый как-то затравленно поозирался, явно – все заметили – покопался в памяти, выбрал нечто подходящее и начал нервной скороговоркой: