Отвертка - Илья Стогов

Дождь барабанил в подоконник нудно и жалостливо. Словно там наверху кто-то плакал. Кто-то большой и беззащитный. Как ребенок, которому никогда не суждено стать взрослым.

Из окна были видны крыши домов. Повсюду было одно и то же — дождь и ничего, кроме дождя.

Серое низкое небо всей тяжестью давило на город. От пейзажа воняло тоской.

Дебби почти шепотом спросила:

— Хочешь кофе?

Я кивнул.

— Здесь будем пить?

— Все равно.

Она помолчала, а потом сказала:

— Давай здесь. Я сейчас принесу кофейник.

Ничто так не обесценивает жизнь, как смерть, и ничто так не обесценивает начало, как конец.

У всей этой истории с Дебби, ирландцами, убийством и капитаном Тихорецким было начало — и вот все кончилось. Больше ничего не будет. Зачем же тогда это начиналось, думал я, глядя на плачущие тучи. Зачем?

Дебби собирала чемоданы. Она возвращалась в Ирландию, улетала нынешней ночью рейсом Петербург — Дублин. С утра она позвонила, сказала, что парни куда-то смотались, и попросила помочь упаковать вещи.

Я согласился и приехал к ней в гостиницу. Мне было все равно.

От множества выкуренных сигарет во рту стоял металлический привкус. Я все равно вытряс из пачки еще одну, прикурил и отвернулся от окна. Смотреть на льющийся за окном дождь больше не было сил.

Чемоданы Дебби были собраны и стояли в углу. Их лакированные бока блестели. Три больших, дорогих, с металлическими замками и кожаными ремнями. Один старый, размером поменьше.

Бубня под нос, пожилая горничная унесла постельное белье, и на кровати Дебби остался лишь серый казенный матрас, шерстяное одеяло и тощие подушки с печатями гостиницы. На полу валялись листки бумаги.

Все в комнате говорило мне о том, что история окончена и еще об одной части моей бестолковой жизни можно забыть.

Дебби ногой толкнула дверь и внесла в комнату поднос с кофейником и двумя чашками. Шаги гулко раздавались в пустой комнате.

— Садись.

— Ничего. Постою.

Я взял чашку, налил себе кофе и вернулся к подоконнику. Мне было неприятно смотреть на ее кровать. Мы молча пили кофе, и я слушал, как в стекло за моей спиной барабанит дождь. Грустный, серый, осенний дождь.

— Осокин звонил. Сказал, что через полчаса будет здесь. Обещал помочь отвезти вещи.

Ответить на это было нечего. Я молчал и, обжигая губы, пил кофе.

— Илья… Это невыносимо… Ты все время молчишь.

Я промолчал и на этот раз.

— Это из-за вчерашнего? Ты ведь не знаешь…

— Это не из-за вчерашнего. Я молчу просто потому, что мне нечего сказать.

Она опустила голову и двумя руками обхватила старенькую чашку с эмблемой гостиницы на боку.

Чем больше я смотрел на нее, тем сильнее мне казалось, что эту девушку я вижу впервые…

Вчера Осокин сказал, что у нее чувственная ямочка между ключицами. Понятия не имею, почему я это вспомнил.

— Я уезжаю. Даже не верится.

— Во сколько твой самолет?

— Поздно. В полвосьмого утра. Но в аэропорту нужно быть часов в пять.

— Зачем?

— Ну, как… Таможня, паспортный контроль, все такое… А в одиннадцать по вашему времени я уже буду в Дублине.

— Ты помнишь, что в полночь нас ждет капитан?

— Помню. Я успею.

В полночь на «Сенной площади» капитан Тихорецкий устраивал прощальную акцию. То ли следственный эксперимент, то ли реконструкцию картины преступления.

Трудно поверить: вчера в это же время меня очень интересовала разгадка убийства. Я строил версии, присматривался к подозреваемым, искал мотивы… Сегодня все это занимало меня чуть меньше, чем вопрос, отчего именно вымерли динозавры.

Я выковырял из лежащей на подоконнике пачки «Lucky Strike» еще одну сигарету и закурил. Неделю назад я увидел эту девушку впервые, а после сегодняшнего дня не увижу ее больше никогда.

Чемоданы собраны, белье сдано в прачечную, через полчаса приедет Осокин… Раз так все получилось, значит, так и должно было получиться.

Дебби допила свой кофе и поставила чашку на тумбочку.

— Тебе грустно?

— Не знаю… Наверное…

— Ты уже знаешь, чем будешь заниматься завтра?

— Пока нет.

— Еще не думал об этом?

— Наверное, завтра я буду работать. Снова приду в редакцию, включу свой компьютер и не встану из-за стола, пока не допишу все до конца. Как обычно.