Проснись в Никогда - Мариша Пессл

К могиле Уитли, стоявшей на холме, вела выложенная камнем тропинка. Остановившись перед мраморным надгробием, я не смогла удержаться от слез, потому что для памятника Линда выбрала слова из «Бессмертной» — это была одна из лучших песен Джима. Значит, она догадалась зайти в аккаунт Уитли на «Инстаграме» и откопала там эту песню. Раз так, я, возможно, заблуждалась и на ее счет. Может быть, она все-таки понимала свою дочь.

Она живет — рой светлячков в моей голове.

Я не забуду ее, даже когда умру.

Она моя память, песня моя она.

Она — дорога, пусть машина давно скрылась за поворотом.

Она — подушка в изголовье моей кровати.

Она — мои невысказанные слова.

Когда солнце угаснет и земля станет пустыней,

Она будет отзвуком тишины, что останется после всего.

Я положила рядом с цветами маленький альбом и зашагала прочь.

В Сент-Луисе я села на новоорлеанский поезд, а потом на автобусе с неисправным кондиционером добралась до Мосс-Блаффа, где каждый угол так зарос испанским мхом, что городок, казалось, отпустил трехдневную щетину. Пройдя восемь миль пешком, я добралась до дома Киплинга.

К моему удивлению, дом оказался в точности таким, как Киплинг его описывал, — обветшалый белый особняк с облупившейся краской, по двору которого разгуливал белоснежный петух. Я всегда считала, что его рассказы слегка преувеличенны, но оказалось, что он опустил множество колоритных деталей — взять хотя бы зеленый «кадиллак», стоявший посреди подъездной дорожки, сквозь днище которого пробивался бурьян, точно волосы, торчащие из ушей старика.

Я оставила альбом на качающейся скамейке, установленной на террасе. Уходя, я оглянулась: согбенная седая женщина в зеленом домашнем халате разглядывала книгу. Она проводила меня озадаченным взглядом.

Затем настал черед Лос-Анджелеса: два дня я неслась на поезде мимо пустынь, торговых центров и пальм. В городе я села на автобус до Монтесито, откуда пешком дошла до дома Кэннона, викторианского особняка, выкрашенного кремовой краской. Я пропихнула альбом в почтовый ящик и вприпрыжку сбежала с крыльца, когда заверещала автомобильная сигнализация. Мужчина, поливавший газон на противоположной стороне улицы, оторвался от своего занятия и посмотрел на меня.

Три дня спустя я прибыла в Провиденс, Род-Айленд. Я прочитала семь детективов и двенадцать журналов, у меня закончилось чистое белье и заклинило шею. Последние четыре мили я прошла с ощущением странного спокойствия, и к «Автомастерской Зиглера» подошла сразу после заката.

За стойкой никого не было. Свет почти везде выключили. Я сунула альбом в окошко рядом со знаком «Кофе 99 центов» и уже собиралась уходить, когда открылась дверь гаража.

— Я могу чем-то вам помочь?

Я обернулась. Это был отец Марты. Я никогда с ним не встречалась, но у них были одинаковые подбородки и одинаковые очки с толстыми стеклами. На нем был замасленный комбинезон, и он на ходу вытирал руки о какую-то ветошь.

Я представилась, сказав, что была старой подругой Марты.

— Ну конечно. Беатрис, да? Мне очень приятно. Мартины друзья не часто заезжают сюда.

— Я приехала потому, что написала альбом. Если можно так выразиться. Я хотела, чтобы он был у нее. Это саундтрек к несуществующему фильму о четырех невероятных супергероях. Каждый обладает тайными сверхспособностями. В общем, я хочу вручить вам экземпляр.

Я протянула ему альбом. Он взял его и принялся вертеть в руках, потом снял свои очки, вытащил из кармана другие, для чтения, и водрузил их на переносицу.

— О! — Мужчина изумленно вскинул на меня глаза. — Вы посвятили его Марте?

Я кивнула.

— «Посвящается Марте, которая видела меня насквозь и все равно верила». Ну надо же! — Он улыбнулся мне и кивнул в сторону офиса. — А знаете, я повесил ее плакаты в комнате ожидания. У нее всегда был свой образ внешнего мира. Даже в раннем детстве. Ее ничто не пугало, мою Марту.

Он показал мне ее вещи, детские рисунки, картины — сова с пурпурными перьями, в точности такая, которую Марта обнаружила в Никогда. Я увидела и работы ее старшей сестры Дженни — потрясающие полотна, на которых был изображен океан, скрывавший в своих волнах целые чернильные королевства и мириады слов.

— Все дается нам лишь на время, — сказал он, утирая слезы. — Даже наши дети.

Он предложил мне имбирного пива, но я отказалась, сославшись на то, что мне пора.

— Может быть, я вернусь, — сказала я.

— Ну конечно. Вам тут всегда рады.

Я двинулась прочь, а он смотрел мне вслед, вертя в руках альбом и явно понимая, что я умолчала о многом, очень многом.

Вскоре я уже тряслась в автобусе, глядя из окна на темное небо. В какой-то момент на горизонте зажглась оранжевая зарница, но оказалось, что это всего лишь отражение лампочек на потолке автобуса. Листва проносившихся мимо деревьев поблескивала, выглядя какой-то наэлектризованной, одушевленной. Но как бы мне ни хотелось верить в то, что передо мной вновь открывается тайный мир, я прижалась затылком к спинке кресла и сказала себе правду.

На сей раз это был всего лишь ветер.