Бывшая Ленина - Шамиль Идиатуллин

– Что здесь написано? – спросила Лена. Тихо спросила, к тому же птицы и маска глушили слова, но Витя услышал.

– Имя его по-армянски и еще что-то, может, как это… эпитафия, – объяснил он охотно.

– А кто писал? Вы? Вы знаете армянский?

– Да откуда. Сам он и писал, конечно. Главное, букв-то не знал, с бумажки срисовывал. Он эту плиту осенью нашел, она чуть побольше была – видимо, брак с ритуалки. Раскололась, вот и выбросили. Кареныч обрадовался, к себе оттащил, почистил, подрубил, инструмент раздобыл – вот, говорит, и камень по мне. Стучал, значит, каждый день по часу-два, аккуратненько так. Сперва чуть не запорол все, видите, крючок кривой? Но потом наловчился, крест вон красивый какой вышел, а? В пять слоев вырубку делал.

– А по-русски почему нет?

– А по-русски, говорит, я никому не интересный давно, раз здесь сижу. Я, говорит, и своим не особо интересен, но если будут искать – найдут, а случайный глаз не поймет. Такой вот подход, специальный.

– Годы жизни тоже сам выбил?

– Ну да, кроме последней цифры. Предпоследнюю, главное, сделал, единичку, а девятку все не вытачивал. Давеча мне говорит – то есть как давеча… А, ну в тот самый день: зря, говорит, я единичку-то выбил. Вроде получше стало, в девятнадцатом могу и не помереть – придется единицу в двойку переделывать. Ну ладно, говорит, в декабре посмотрим. А наутро я прихожу – он холодный уже. Спокойный такой, главное. Не хмурится наконец-то.

Витя улыбнулся и деловито вытер слезинку.

Он как будто не чуял чудовищной вони. Лена тоже не чуяла, но ощущала постоянно и с омерзением, как ломоть сырого подгнившего мяса, лежавший на лбу и веках, подобно косметической маске рехнувшейся светской старухи. Витя свободно дышал без респиратора и щурился только от постоянной полуулыбки.

Было ему, наверное, не больше пятидесяти, может, даже ровесник Лены. Выглядел Витя, конечно, гораздо старше, да и держался с достоинством бедного, но гордого пенсионера. Правда, не по-стариковски благодушного. У пенсионеров обычно губы углами вниз, унылый смайлик, а у Вити классический, и вязанка морщин разной толщины от глаз к ушам.

Морщин и складок у Вити было как на дерматологическом эталоне, что на лице, что на пятнистых руках с толстыми неровно обломанными ногтями. Одет он был, как и положено бомжу со свалки, в обноски, правда добротные и не слишком излячканные, и держался джентльменских манер.

Витя, похоже, заметил Лену еще на дальних подступах к свалке – система наблюдения и оповещения у местных жителей работала не хуже, чем в шпионских сериалах, это было открытие номер два. Открытием номер один были сами местные жители. Лена так и не поняла, сколько их всего, чем конкретно они занимаются и где, например, ночуют и едят – и что, кстати, едят. Да она особо и не хотела вдаваться в эту тему, которая даже при беглом знакомстве выглядела пугающе богатой и разнообразной.

Лена, конечно, не заметила десятки глаз, наблюдающих за нею – за тем, как она криво паркуется, опасливо выходит из машины, трижды, страховки ради, запирает ее с ключа, а потом все равно возвращается, чтобы подергать ручку двери. Не заметила она и тайных троп, оттекающих от основного прохода через каждый десяток метров – она и теперь-то выхватывала их взглядом не без труда. И, конечно, она не заметила Витю.

Наверное, Витя пытался обратить на себя внимание гостьи с самого начала, но так, чтобы ее не напугать: мелькал то впереди, то сбоку, покашливал, принимался напевать Грига, с трудом перекрывая вороний грай, а когда Лена, воображавшая, что движется очень осторожно и осмотрительно, наконец слышала или видела что-то неожиданное для себя и замирала, как суслик, Витя понимал, что она таки готова запаниковать, и ускользал к следующей точке возможного рандеву.