Мужской день - Борис Минаев

* * *

Вечером 31 декабря папа подарил мне игрушечную двустволку. Это был роскошный подарок. Ружье можно было сложить, как духовушку в тире, после чего оно хлопало двумя шариками, которые вылетали сразу из двух стволов, хотя и были привязаны за ниточки.

Я немножко похлопал ружьишком, съел салат оливье, который папа заранее купил в кулинарии, выпил даже глоток шампанского из папиного фужера и часов в десять пошел спать.

В полседьмого папа меня разбудил, одел и мы вышли на страшный мороз. Изо рта валил густой дремучий пар.

– А если мама раньше родит? – спросил я.

– Молчи, а то простудишься! – недовольно сказал папа. – Родит раньше, тогда я тебя заберу. Но лучше будет, чтобы все шло по плану.

Я кивнул и взял папу за руку, чтобы не поскользнуться.

Первого января в семь утра можно идти по городу хоть целый час и не встретить ни одной живой души, кроме милиционера! Милиционер стоял напротив Краснопресненского универмага и топал огромными черными валенками. Изо рта у него тоже валил густой дремучий пар.

– Мне бы такой тулуп, – сказал папа. Он забыл дома перчатки и все время дул на левую руку, а правой держал мою, в варежке.

– Давай я тоже варежку сниму! – предложил я.

– Не надо! – буркнул папа, почти не открывая рта, и мы пошли дальше: вниз по улице Заморенова к метро «Краснопресненская», причем идти было далеко, минут двадцать, потому что трамваи совершенно не ходили, а станции метро «Улица 1905 года» тогда еще и в помине не было.

Наконец папа привез меня на «Автозаводскую». Там стояли автобусы, которые грели моторы и вонюче дымили. И маленькая кучка незнакомых людей моего возраста.

К нам подошла какая-то тетя, замотанная в платок до такой степени, что не было видно никакого лица, и отчаянно громко крикнула:

– С Новым годом, ребята! Первый отряд! Садитесь в автобус! Там посчитаемся.

Папа торопливо пожал мне руку и побежал обратно к метро.

* * *

Зимний лагерь я помню очень смутно.

Нам показывали какое-то кино, водили на какие-то концерты, устраивали бег в мешках и что-то еще очень веселое.

Я все время думал о маме и о том, что же будет со всеми нами, когда она родит.

И еще я сидел в палате, читая какую-то не очень интересную книжку. В хоккей меня не брали, потому что я не привез клюшку. Оказывается, всем надо было привозить клюшки, но папа почему-то об этом не знал. К тому же, здесь все катались на коньках, а я не умел.

Поэтому я сидел в палате, читал, думал и просто ждал, когда кончатся эти бесконечные каникулы.

Естественно, меня приметили какие-то двое и стали ко мне приставать.

– Лева! – сказал один. – Ну чего ты тут сидишь? Самый умный, что ли? Давай играть в карты!

– Я не умею, – сказал я и тускло посмотрел мимо них.

Они попытались научить меня играть в очко, но у них ничего не вышло.

Тем не менее они почему-то считали, что я уже попал под их дурное влияние, и ночью разбудили меня, чтобы вместе жрать варенье и рассказывать всякие истории.

Именно там, в грязном коридоре, где сушились клюшки и коньки, под запах мокрых варежек, рядом с тумбочкой, на которой стояла банка чужого варенья, я узнал значение некоторых слов и некоторых понятий.

Все это я понял довольно смутно, поскольку время было позднее, первый час ночи, да и вообще новые друзья не вызывали во мне глубокого доверия, и тем не менее, судя по тому, как бросился жар в лицо и как учащенно стало биться сердце, – они рассказывали что-то, что было на самом деле.

Потом я долго шептал в темноте слова каких-то стишков и песен, которые мгновенно запомнил, пытаясь вообразить себе, как же это все происходит в жизни.

Но больше всего меня поразило то, что именно от этих слов и понятий, ими обозначаемых, и происходят в мир дети.

– Ну ты чего, не знаешь, что ли? – скептически сказал один из них. – Ну они, то есть мужики и бабы каждую ночь... это самое... и потом у них... это самое... ребеночек через девять месяцев. Понял?

Из палаты вышел здоровый парень, выше нас раза в полтора, и, протирая глаза, прогнал спать.

Но я еще долго лежал в темноте и не мог заснуть.

* * *

Утром за мной приехал папа.

Он сухо попросил меня поскорее собрать вещи и вышел в коридор. Когда я собрался и выскочил следом с сумкой, он как-то странно нагнулся ко мне, поцеловал и прошептал прямо в ухо:

– Лева! У тебя брат родился! Ты понимаешь?

Я прижался лицом к его мокрому пальто и хотел заплакать. Но почему-то не смог. Наверное, стеснялся тех двоих. Они прилипли к дверному стеклу и смешно прижались к нему носами.

На улице опять шел снег, а рядом с корпусом нас ждала машина «Волга».

Мы ехали долго, застревая в снегу и разбрызгивая страшную грязь, а я все никак не мог представить себе своего брата. В Москву въехали, когда стало уже почти совсем темно.

Я терпеть не мог такси, меня в нем укачивало. Но шофер пару раз остановился по папиной просьбе, и все обошлось.

Папа как будто боялся опоздать. Хотя маму он привез из родилки еще вчера, о чем рассказал мне в машине. Вообще

же мы ехали молча, только шофер нервно курил и иногда опускал стекло, чтобы сплюнуть. Когда папа расплатился какой-то крупной купюрой, он молча отсчитал сдачу, круто развернулся и рванул с места, наверное, очень недовольный тем, что пришлось мотаться за город.

Мы поднялись в лифте, и папа влетел в квартиру первым.

Я переступил порог и чуть-чуть постоял в прихожей. Из комнаты доносились голоса. У нас, наверное, кто-то был в гостях.

И еще я заметил, что в комнате все вещи как-то странно сдвинуты и стоит детская кровать – значит, папа привез ее в мое отсутствие.

– Лева, ты где? – крикнула мама.

Я вошел и зажмурился.

Под ярким светом настольной лампы, в кровати, на расстеленной пеленке, лежал совершенно голый маленький человек и смешно орал.

– Как его зовут? – спросил я тихо.

Мама подошла ко мне. Она была какая-то изможденная и даже немножко на себя не похожая.

– Знаешь, он рычит как медведь, – сказала она. – По-моему, ему подходит его имя.

– Как его зовут? – тупо повторил я.

– Мишка, – просто сказала она. И тогда я встал на колени, чтобы было удобнее, просунул ладонь сквозь прутья и потрогал его теплый живой палец.

С этого дня в нашей квартире буквально все пошло по-другому.

Ночью меня будил Мишкин голос. Он орал, а потом постепенно, не сразу замолкал.

Днем мама дремала или кормила его грудью, почти не стесняясь меня.