Теплые штаны для вашей мами - Дина Рубина

Ну, и вошла. Мало того, что она сразу уехала далеко вперед, она умудрилась еще и выскользнуть из купальника. Короче, когда я ринулась одновременно с мальчиком-спасателем в гущу этого кипящего варева, я увидела первым делом две плывущие по воде, аки лебеди белые, вернее, аки два молочных кабанчика, – две теткиных груди. И мальчик-спасатель не знал – за что тетку хватать…

Однако идем дальше.

5. Туристы-барахольщики, покупающие на память сувениры. Я сама такая, потому отношусь к ним с сострадательной нежностью. Они обалдевают от пестроты восточного рынка в Старом городе, впадают в транс; глаза у них стекленеют, а пальцы загибаются крючьями. Они хотят купить все-все-все и сразу! Наволочки и скатерти друзской работы! Иранские расписные покрывала! Серебряные крестики! Золотые магендавиды! Армянскую керамику, а также кусочек дерева от креста Спасителя, пузырек святой воды, медный кумган и еще вон ту синюю керамическую птичку!

Этих арабские торговцы чуют за километр, и если не охранять их кошельки пуще собственного глаза, домой они могут вернуться обвешанные сувенирами, но в трусах.

6. Наконец, здоровые люди, приехавшие повидать тебя и выпить на твоем балконе.

Приложение: Есть еще один тип гостя. Он, как кокер-спаниель, не может быть один. Просыпается он в пять утра и спускается со второго этажа, чтобы «просто поболтать». Ты натыкаешься на него, когда выходишь из собственной спальни, лохматая и в пижаме, попить водички. Вот тут он тебя и подстерег. Говорит он без умолку, плетется за тобой – на кухню, в спальню, в ванную; и пока ты чистишь зубы, досказывает что-то из своей студенческой молодости. Как они славно повеселились однажды, когда Петька Запробойный вместе с Гришкой, сыном замминистра Нестроева, чей брат… и так далее… Этих следует убивать прямо в аэропорту по прибытии.

– В одной врезке, предваряющей интервью с Вами, журналист элегантно написал что-то вроде: «Дину Рубину представлять не нужно. Можно написать просто: «живет в Иерусалиме и имеет собаку». Так вот, Ваша собака – боюсь даже спрашивать – она… в смысле он…?

– Вот почти на каждом выступлении я получаю записку из зала: «Жив ли Кондрат?» Мой пес многим полюбился по новелле «Я и ты под персиковыми облаками». И я кричу со сцены: «Жив, жив, курилка!»

Лет ему – по нашему, людскому исчислению – под сто. Мне он напоминает старого жилистого морячка, того, что по возрасту в плавания уже не ходит, но по-прежнему задирист, всюду сует свой нос, бранится с соседями и норовит ухватить за задницу шмыгающих мимо баб.

День у нас с ним начинается с прогулки, часиков эдак в полшестого.

Мы совершаем круг по нашему милому городку, потом стоим на вершине холма и, притихнув и помахивая хвостами, смотрим на Иерусалим, на гору Елеонскую, как плывут над нею тронутые зарей, персиковые, на сизой подкладке, облака.

Картинка по теме (из письма):

«Кондрат стареет, но воспитанней не становится. Когда собираются у нас гости, он бегает перед ними с задранным хвостом, выпрашивая кусочек. А после его страшной болезни ветеринар запретил ему давать что-либо, кроме лечебной еды, охренительно дорогой. Мы себе такой не позволяем.

Он теперь совсем запретил принимать гостей, ибо с любым гостем ведет себя так: сначала поет заунывно, как кантор в синагоге на Судный день. Мол, судьба моя горемычная, мог ли я подумать, что под старость буду о куске хлеба жестоком молить…

Когда предупрежденные гости остаются со своими кусками во рту, он начинает повизгивать и постанывать: кончаюсь вот тут на ваших, падлы, глазах!!!

Гости отводят взоры и делают вид, что это дело житейское, у них с собаками тоже всякое случается. Тогда – последний этап борьбы – эта собачья сволочь внезапно и оглушительно орет человеческим голосом. По электронке изобразить не могу. Но страшно. Как будто в темном переулке бабу за сиську схватили.

Гости подпрыгивают на стульях, куски вываливаются изо ртов на пол, Кондрат собирает урожай…

Что касается меня, то слава моя безгранична. Вот пример получасовой давности.

У нас, как ты знаешь, сейчас тяжелый период течки соседской суки, отчего старый хрен Кондрат сходит с ума в любовной горячке и гонит нас на улицу по восемь раз в день-ночь. И вот сей момент он опять колотится в дверь, и я, тяжело вздохнув, нахлобучиваю шляпу (на улице жара), принимаюсь надевать сандалии… и… вдруг замечаю, что из решетки кондиционера с потолка прихожей капает вода!

– Боря!!! – кричу я. – Потоп!!!

Боря бросает карандаш и блокнот, в котором рисовал картинки к очередной моей книжке, хватает ведро и тряпку, начинает спасательные работы…

Кондрат между тем бьется в дверь как безумный…

Я защелкиваю на ошейнике поводок и выскакиваю с этим прохвостом на любовное поприще…

И обреченно следуя трусцой по следам собачьей страсти, вдруг вижу, как некто с нашей улицы выносит на помойку чудесный белый кухонный столик-складень. И я понимаю, что для Евы с мужем, которым на днях мы сняли хорошую, но совершенно пустую квартиру неподалеку, – это просто находка!

– Стойте! – кричу я, мчась и придерживая шляпу и Кондрата. – Вы этот столик выбрасываете?!

– Да, – отвечает мне вежливо молодой человек. – Мы сделали ремонт и выкидываем рухлядь.

– Вы не станете возражать, если я его возьму?

– Что вы! – говорит он. – Напротив, нам будет только приятно, если это старье возьмет сама Дина Рубина.

И почтительно осматривает меня с моей широкополой шляпой «а-ля Максим Горький на острове Капри», с моим постоянно – от любви – задирающим на всех лапу Кондратом… И по мере того, как опускается его взгляд, я замечаю некоторое напряжение в его молодом лице. Я тоже опускаю взгляд и вижу, что в горячке любовной собачьей страсти, а также в свете неожиданного потопа, надев правый сандалий, я забыла надеть левый и в данный момент стою, так сказать, на пленэре, перед благодарными читателями, в домашней тапочке на левой ноге, в сандалии на правой, вымаливая столик с помойки.

Занавес!!!»