Дамба - Микаель Ниеми

Винсент Лаурин оглядел контору. Как будто бы все. Кофейник сполоснул, вымыл чашку, стряхнул крошки со стола. Бумаги… бумаги пусть останутся, надо только сложить поаккуратнее. Унитаз… Налил в унитаз зеленую жидкость из яркой пластмассовой бутылки, повозил щеткой и спустил воду. И пятна на мойке… тоже надо вымыть, но не чересчур тщательно. Ничто не должно быть чересчур. И преувеличенная, неестественная чистота, и грязь наводят на одну и ту же мысль: депрессия и отчаяние. Этому человеку надоело жить.

А он сам? Его тело? Достал дезодорант, потер подмышки. И зубы почистил – идентификацию проводят по зубам. Какой-нибудь ко всему привыкший судебный эксперт разложит их в кювете из нержавейки, натянет резиновые перчатки и начнет по очереди брать и разглядывать. Один за другим – его зубы.

Пусть обгорелые, пусть окровавленные, но уж во всяком случае без загнивающих остатков еды.

Трусы он предусмотрительно надел чистые. Неординарная мысль: именно трусы определяют память о человеке. Подумать только – на нем были грязные трусы.

А может, и нет. Ничто не имеет значения, но хочется умереть чистым.

И летная форма. Собственно, из летной формы только куртка, темно-синяя, с массой карманов. Что же касается брюк, то одно дело, когда проводишь экскурсию “Лапландия с высоты птичьего полета”, тогда брюки костюмные, с отутюженной складкой. А если летишь в какой-нибудь саамский лагерь, то грубые, прочные штаны, как и куртка, с множеством карманов. Туристские. Никакой фуражки или пилотки – но обязательно солнцезащитные очки. Обязательно. Все же знают – Винсент никогда не летает без очков. Вертолетные курсы он проходил во Флориде, а во Флориде без очков невозможно. Они там, похоже, и не снимают их никогда. Как в кино – что за пилот без темных очков?

Проверить еще раз, не торопясь. Нормально – все выглядит так, будто погибший покинул контору для очередной воздушной экскурсии. Думать не думал, что эта экскурсия последняя в его жизни. Все останется Ловисе, дочери погибшего. Все, что у него есть, достанется ей. Плюс страховка, плюс похоронные. Не меньше миллиона. Она даже сможет отказаться от студенческого кредита. И Винсент почему-то уверен – дочь наверняка позаботится, чтобы гроб заказали приличный. А может, когда все закончится, когда пройдет шок… может, даже почувствует укол потери, поймет, что он все-таки ее очень любил. Даже вложил фотографию в бумажник – тоже своего рода намек, хотя он и не имел такой привычки. Да, когда Ловиса была совсем малышкой, он всегда держал с собой ее трогательные снимки, а потом – нет. Если машина не сгорит дотла, бумажник тоже передадут Ловисе – осмотрят, сделают какие-нибудь анализы, составят протокол и передадут. Не могут не передать. Откроет и увидит: она была с отцом в его последнем полете. У самого сердца.

Дождь заметно усилился. Винсент запер контору. Взял, как всегда, карту с маршрутом, сумку с бутербродами и термос. Все должно выглядеть как обычно, будто он собирался приземлиться в Сталолуокта, попить кофе и позавтракать. Причина есть – Нильс Хенрик и вся его команда просили заскочить. Саамские поселки – самые крупные заказчики в это время года. Время забоя оленей и переезда на другие пастбища. И по дороге – надо же такому случиться! – вертолет возьмет курс немного правее, к Сареку. Ошибка навигации в тумане вещь не такая уж редкая. И прощай, жизнь. Удар – и все. С земли увидят только дымок из лабиринта ущелий, утесов и ледников… его отлетающую душу.

И вот тут-то потребуется сила воли. Преодолеть выработанный тысячами летных часов рефлекс, не рвануть штурвал, не попытаться избежать катастрофы – сидеть и смотреть, сжать зубы и постараться не замечать отчаянные вопли бурлящего в крови адреналина.

Он запустил ротор – надо прогреть двигатель. Пробежал глазами чек-лист, проверил показания приборов, температуру, уровень топлива. Надел очки – с желтоватыми, специально приспособленными для тумана стеклами. Маршрут заранее согласован с наземными службами в аэропорту Каллакса. Все по давно вызубренным правилам. Рутинный полет. Посмотрел наверх – лопасти ротора, поначалу вращавшиеся медленно и неохотно, уже почти неразличимы.