Покрывало для Аваддона - Мария Галина

— Нет, — мрачно качает головой Августа, — это будет его забота.

* * *

— Ну, не знаю… — крутит головой поэт Добролюбов, — что я там забыл…

— Додик, ради меня. Что от тебя требуется? Сущие пустяки… Посидишь, попьёшь чаю… Мы торт купили.

— Мне нельзя сладкого. У меня тенденция к ожирению.

— Это диетический торт. Ей тоже нельзя. И вообще — ну что ты капризничаешь?

Культурная женщина, приятно пообщаться. Посидишь, поговоришь и пойдёшь.

— Женщина? Мумия это ожившая, а не женщина. Можно подумать, я её не знаю…

— Ты и Лохвицкую знал. И весьма коротко. А результат?

— Не надо про Лохвицкую. Больше не надо.

— Ну вот, видишь. Тебе нужна перемена обстановки. Развеяться, пообщаться, расширить круг знакомств…

Поэт Добролюбов упирается, но судьба в лице Ленки неумолимо подталкивает его к старому дому с балкончиками на углу Маразлиевской. Ещё один неумолимый рок, на этот раз в лице Августы, тащится сзади, перекрывая дорогу к отступлению.

— У неё знаешь, какая библиотека? Великолепная библиотека, ещё её дед собирал…

— Там что, берестяные грамоты?

— Додик, постыдился бы… ей же не двести лет!

— Это ты постыдилась бы! Сижу себе спокойно в «Зосе», кофе пью, прихожу в себя после нервного потрясения и вдруг — здрасьте пожалуйста! — ты меня хватаешь и тащишь к какой-то сомнительной особе!

— Это она-то сомнительная особа?! Чистейшей души человек! Ну вот и пришли, слава тебе Господи.

— Но я…

— Додик, всего на минутку!

Они поднимаются по пропахшей кошками парадной лестнице, мимо таблички «Трусить в парадной воспрещается». Цветные лоскутки солнца пляшут в витражном окне, и поэт Добролюбов на миг расцвечивается всеми красками утраченных радужных надежд.

— Звони, — говорит Ленка Августе.

— Сама звони. Ты всё это затеяла, ты и звони.

— Господь с тобой, это не я. Это сама знаешь, кто. В любом случае, отступать уже поздно.

Ленка решительно нажимает на кнопку одного из многочисленных звонков, выстроившихся в шеренгу вдоль дверного косяка. Рядом со звонком табличка — "Г.

Мулярчик. Четыре раза".

За дверью тихо, и поэт Добролюбов вздыхает с отчётливым облегчением и приступает к начальному этапу разворота корпусом.

— Нет! — Ленка заступает ему дорогу.

— Я что-то слышу, — замечает Августа.

Генриетта широко распахивает дверь, её силуэт колеблется во мраке.

— Проходите! — низким трепетным голосом говорит она, — проходите. Прошу…

Они гуськом проходят в мрачноватую комнату с эркером, тускло освещённую свисающим почти до стола красным абажуром. Тяжёлый буфет орехового дерева угрожающе нависает над Ленкой, его дверца делает резкий выпад в их сторону и тут же вновь со скрипом захлопывается.

На круглом столе выстроились на скатерти с бахромой четыре чашки с тёмными ободками застарелой заварки и ущербными краями и подозрительного вида печенье. В стаканчике из-под карандашей точно по центру стола дымится ароматическая палочка.

— Вот, — говорит Ленка, — вот тортик, Генриетта Давыдовна.

Коробку с тортом она держит перед собой, как щит.

— Ах, какая прелесть, — говорит Генриетта, не сводя при этом глаз с Добролюбова.

— Enshante, — галантно произносит Добролюбов.

Августа издаёт какой-то неопределённый звук.

— Присаживайтесь, — воркует Генриетта, — присаживайтесь, я сейчас…

Она, игриво взмахнув подолом, уносится на кухню.

— За чаем пошла, — почему-то объясняет Ленка.

— Как можно пить из этих чашек, — стонет Августа. — Ты посмотри! Там же на дне культурный слой!

— А тут очень мило, — снисходительно замечает Добролюбов.

— Тут хороший обмен с космосом, — машинально поясняет Ленка.

— Да, — кивает Добролюбов, — отличная энергетика… Давно уж я так…

— Вот видишь, Додик, а ты упирался… А библиотека? Ты только погляди…

В мрачных шкафах, чьи стеклянные дверцы задёрнуты изнутри зелёными занавесками, громоздятся корешки книг. Ленка дёргает на себя ближайшую дверцу.

— Заперто… — бормочет она.

Она делает ещё несколько попыток, и наконец один из шкафов со скрипом распахивается.

— «История российского балета», — читает она вслух, — «Энциклопедия моды»;

«Чётки» Ахматовой, между прочим, Додик, первоиздание… «…я надела узкую юбку, чтоб казаться ещё стройней»… «Как избавиться от целлюлита»… ну, правильно.

«Раздельное питание», «Ева всегда молода», «Кама сутра»…

— Ага, вот эту открой, — говорит Августа, заглядывая из-за Ленкиного плеча.

— «При выборе невесты отвергай ту, которая сморкается, плачет или с громким хохотом выбегает за дверь», — Ленка недоумённо пожимает плечами, — это что-то не то. "И ещё ту, в имени которой есть буква «Эль». У тебя есть в имени буква «эль», Августа?

— Дальше, дальше посмотри…

Входит Генриетта, ухватив обеими руками мрачный пожилой чайник с горбатым семитским носом.

— Чайку, — нежно говорит она.

— Да, — кивает Добролюбов, — да, пожалуйста.

Он рассеянно поправляет локон и не сводит глаз с Генриетты.

— Варенья? — шепчет Генриетта. — Положить варенья?

— О, да…

— Я не могу кормить свой организм вот этим, — бормочет Августа, — он протестует.

— Мы сейчас уходим… Додик!

Додик машинально глотает варенье, не отводя взгляда от Генриетты, и её лицо заливает нежный оттенок флёрдоранжа.

— Уходите, — Генриетта поворачивает голову к Ленке, кожа на шее у неё натягивается… Она делает резкий выпад корпусом, точно хочет столкнуть Ленку со стула.

Ленка с грохотом выбирается из-за стола.

— Генриетта Давыдовна, — говорит она, — так мы…

Генриетта тоже вскакивает и медленно надвигается на Ленку, вытесняя её во тьму коридора.

Августа следует за ними, поминутно оглядываясь.

Поэт Добролюбов режет торт.

— Всё… — Генриетта дрожащей рукой откидывает цепочку засова, — прошу!

— Генриетта Давыдовна, — Ленка всем телом наваливается на дверь, не давая ей распахнуться, — вы же обещали…

— Дорогая, — доносится из комнаты голос поэта Добролюбова, — ты скоро?