Где валяются поцелуи - Ринат Валиуллин

— А желания исполняют?

— Те стоят дороже.

— Еще и аквариум… — увидела у меня в руках стеклянный прозрачный глобус Лучана.

— Да, они будут бороздить океаны. И камни, и корм, и термометр для воды.

— А это что, растения?

— Цветы тебе.

— Спасибо! — впилась она в меня.

— Надо будет посадить их на дне. Налей куда-нибудь воды. Она должна отстояться.

— Большая кастрюля подойдет? — кричала мне уже из кухни Лучана.

— Да, вполне.

— Кстати, почему ты ходишь в квартире голая?

— По твоим инстинктам. Теперь ты понимаешь, что нас сближает?

— То, что мы никогда не будем так нужны другим.

— Коварный, знаешь, как женщине угодить, где рукой провести, где словом, где рыбками озолотить.

— Что же в этом коварного?

— А то, что многим этого недостает… Ты долго будешь меня любить? — наблюдала она за рыбками в баночке, которые теснились за стеклом.

— Не знаю, пока не накормишь.

— Что значит «не знаю»?

— Я не знаю, что такое любить.

— Не прибедняйся, тебе ли не знать, — проводила она меня на кухню, где уже был накрыт ужин.

В зеленых лугах салата пылала страстью баранина. Я сел над ней и стал вдыхать аромат.

— Что же ты не ешь?

— Нечем.

— Извини, я тебе вилку не дала.

— Ничего, ты можешь покормить меня с рук.

— Боюсь, — оторвала она кусок от листа салата и сунула мне в губы.

— Чего? — проглотил я зелень.

— Вдруг ты привыкнешь и станешь совсем ручным, — протянула мне вилку и нож.

— Не стану, поэты дрессировке не поддаются.

— А как же музы. Уж они-то способны. Тебе никогда не приходило в голову, что я красива? — оторвалась она от рыбок и посмотрела на меня.

— Приходило, но не в голову.

— Просто смотрю иногда на себя в зеркало и не узнаю. Знаешь, как я боюсь?

— Чего?

— Стать взрослой женщиной. Мне все время кажется, что прошла не одна бессонная ночь, а тридцать лет. Потом думаю, зачем смотрела, добрые люди и так расскажут.

— Женщины все такие чувствительные? — скользнул я рукой от шеи по груди к ее соску.

— А ты как думал? Прикасаясь к моей коже, ты трогаешь душу. У меня мурашки.

— Это чувства пошли на работу.

— Знаешь, что меня больше всего пугает?

— Что в какой-нибудь замечательный день ты забудешь меня поцеловать, и я умру от нехватки тебя.

— Не говори глупости!

— Тогда обещай, что и ты не совершишь их.

* * *

— В таком случае вы знаете, в чем секрет вашей красоты? — Павел подлил клубничного варенья в беседу.

— Я стараюсь понравиться только одному человеку, — ответила Фортуна.

— Получается?

— Довольно сносно. Ко всему можно привыкнуть, но когда привыкают к твоей красоте, твоей молодости, твоей страсти, начинаешь чувствовать себя стиральной машиной, духовкой, пылесосом. Одним словом, предметом быта, главная функция которого — поддерживать порядок. Становится безнадежно тоскливо, что жизнь уходит, потому что ей с тобою не интересно. Поэтому, как всякая молодая особа, я люблю приключения.

— Любовные?

— Куда уж там! К сожалению, то, что в обычной жизни выглядит безобидным развлечением с парой-тройкой поцелуев, в семейной приобретает масштабы самого страшного преступления.

После этих слов кукушка вылетела из своего убежища и сообщила, что уже полночь.

— Я еще в самом начале хотела спросить, откуда у вас такая прелесть?

— Всегда хотелось завести домашнее животное, но ввиду частых поездок по работе остановился на этой птице. Выгуливать не надо, служит верой и правдой.

— А чем вы ее кормите?

— Временем.

— Своим?

— Да. Сегодня вот она вашим поужинала.

— Удобно. Ей там не душно, в этом скворечнике?

В ответ Павел открыл балкон. Вечерний ветер начал трепаться с занавеской о чем-то своем. Та, обольщенная таким вниманием, отвечала ему взаимностью, смущаясь и кокетничая, пытаясь всячески выразить одну только фразу: «Я не такая». Всякий раз, когда невидимые сильные руки ветра порывисто подхватывали ее стройное тонкое тело, она вырывалась со словами: «Ну что вы себе позволяете?» Каждый из них понимал, что надо решаться, потому что неизвестно, когда еще они смогут так же свободно, непринужденно миловаться. Окно может закрыться в любой момент, и тогда жизнь разлучит их, сделает далекими, и они не смогут общаться так искренне, сожалея об упущенных возможностях, поглядывая друг на друга холодным стеклянным взглядом.

— Спасибо, так лучше. Словно прохладный бриз с моря, — вдохнула свежего воздуха Фортуна.

— Но это еще не Венеция. Вы там бывали?

— Нет, но часто очень хотелось сесть в эту лодку.

— Почему лодку?

— Венеция всегда представлялась мне гондолой, которая покачивается на волнах любви и спокойствия. И купол ее собора, словно фигура гондольеро в белой рубашке, одиноко возвышается над миром и спокойно ведет свой кораблик, постоянно принимая туристов на борт, угощая их достопримечательностями, потом высаживая, чтобы пригласить новых. Он течет по реке времени вместе с ним и поэтому не ощущает его. Лишь изредка, когда боли в спине тревожат его, напоминают ему, что он уже не мальчик, что в скором времени с ним станет неинтересно… Мне тоже его постоянно не хватает, — посмотрела на настенные часы Фортуна.

— Нехватка времени лишний раз напоминает о том, что вы занимаетесь не тем или не с теми.

— Пора заканчивать чаепитие.

— Разве сейчас вам его не хватает?

Фортуна вдруг ясно осознала, как ей здесь хорошо в знакомой по мечтам атмосфере с незнакомым человеком, что торопиться ей некуда, дома никто не ждет. Будто она пересекла финишную прямую долгого марафона, изможденная, но удовлетворенная, получив вместо приза путевку в Венецию.

— Я бы сказала — переизбыток, — посмотрела Фортуна на закрытую калитку часов, за которыми сидела прожорливая кукушка. — А у вас как со временем? — оторвалась она от своих раздумий.

— Я пока этого не чувствую, хотя у меня и нет какого-то определенного режима: ложусь поздно, встаю рано.

— Время, как любимый человек, которого постоянно не хватает. Вот вы тоже живете до сих пор один, хотя сказали, что ваша трагедия уже в прошлом. Почему?

— Поверьте, это лучше, чем умирать вдвоем. После жены у меня были еще романы. Любовь — прекрасная страна, в которую очень хотелось эмигрировать навсегда, а мне даже визы было не получить.