Магический бестиарий - Николай Кононов

Она в полной темноте просила его о чем-то.

Он сонно или томно что-то тихо отвечал.

Она говорила громче и раздраженней, требовательнее, неумалимей, жарче.

– Да на, Женька, ты меня достала, я с тобой охуел, ты мне подрыхнуть не даешь. Ты для чего меня выродила? А, отвечай-ка, ты, сучка, для чего? Для поебени? Значит, для поебени…

– Ну чё тебе-то? Ну чё? Ну щё раз…

Дальнейшая карусель звуков не оставляла сомнений в том, что между ними происходило.

Кем они были друг другу.

Да и могли ли они быть кем-то другим, чем были.

Что еще целое могли они составлять.

И мой ум в отличие от моего сердца не обвиняет их, не осуждает их союз, находящийся там, куда не простираются ни грех, ни кошмар, ни ужас.

3

Большая, запахнутая в розово-синий фланелевый халат со сковородой в руке, в кожаных шлепанцах на босу ногу, она пробирается через притихший двор, угрюмо глядя себе в метре перед собой.

За ней – с прикушенной сигаретой, в тугих клешах и яркой рубахе, распахнутой на татуированной груди, с кастрюлей в руках следует он.

Прищурившись, он оглядывает двор.

Как страж.

Как непомерная прекрасная цена, которую она платит неизвестно за что.

Оба они красивы, но так по-разному.

Она, как безмолвная модель, покинувшая мастерскую скульптора, где ее только что вылепили. Как горький слепок с себя вчерашней, полной звуков, смешков. Как выемка или полость, которую уже ничем не удастся заполнить.

Он – просто чистейшая плоть, формула вещества тела, неизъяснимо содержащее в себе что угодно – страсть, муку, происшествие, угрозу, но очень мало субстрата жизни, будто что-то из него изъято. Или у него. Он – словно бумага, свернутая в тугой жгут, могущий загореться сам по себе.

Он выходит из кухни и садится на лавочку. В углу его рта тлеет папироса.

То, что произошло дальше некому подтвердить или опровергнуть, так как свидетелей не было.

Я видел только раздавленный в суматохе коробок спичек, некрупное горелое пятно на лавке и загаженную непонятно чем почву.

Одним словом, она сожгла его.

Спалила.

Хватило литровой банки бензина.

(пауза)

Совершенно излишняя смешная мизансцена.

Разворачивается в низкой пахабной кухне, опять-таки почти без свидетелей.

В кухне всегда горит глупая жирная лампа в сорок пять ватт.

Так что время суток совершенно не важно.

Длина мизансцены измеряется несколькими ненужными репликами и имеет ширину одного яростного неоправданного действия, произведенного двукратно.

Край того же дня

Граня на удивление внятно говорит свистящей конфорке:

– Ну, он небось сам по себе аж заполыхал.

Вдова тихо и язвительно шипящему крану умывальника:

– Я бы на Женькином месте прям белые руки на себя тут же б и наложила.

Вдова и Граня разворачиваются на сто восемьдесят градусов и неотрывно поедают друг друга глазами.

Проходят тридцать лет и три года.

Но задом наперед.

– Ты уже наложила, ох и наложила! Ох, как долго гореть будешь!

Наконец, набрав полную грудь горючего воздуха, волшебно помолодевшая прекрасная юная Агриппина плюет в раскрашенную кошмарную харю исчадия, будто хочет погасить ее пылание или разжечь еще сильнее.

Расстояние между плитой и умывальником – обычно менее двух с половиной метров – не может больше оцениваться в привычной посюсторонней метрической системе.