Жестяной пожарный - Василий Зубакин

Единственным источником информации оставался для меня Эренбург. Новые знакомые, включая высокопоставленного человека с кортиком, оказавшего мне респект за обедом, были совершенно немы к моим невинным вопросам и, вежливо их выслушав, беззастенчиво переводили разговор на другие темы, напрямую касавшиеся борьбы за мир. От Ильи я узнал, что в Москве существует советский Комитет защиты мира, в руководство которого входят известные писатели. Уверенный в том, что писатели всегда найдут общий язык, я попросил организовать мне встречу с ними. Мне отказали с извинениями, сославшись на то, что председатель Комитета, знаменитый поэт Тихонов, уже неделю как уехал отдыхать на Черное море – советский Лазурный берег. Что ж, по советским законам все граждане, включая и поэтов, имеют право на труд и на отдых. И кому какое дело, что не позже, чем вчера, Эренбург встретил Тихонова в московском Доме писателей. В сказке все случается, это же факт.

Уже на второй день в Москве я, словно после двух-трех забытых бамбуковых трубочек, погрузился в приподнятое легкое настроение. Я как бы парил над городом – его Красной площадью, ресторанным фонтаном «Метрополя» и снежными лесами на окраинах. Такие досадные мелочи, как прилипчивый переводчик или отказ во встрече с борющимися за мир собратьями-писателями, меня больше не огорчали; жизнь в ирреальной атмосфере сказки диктовала свои правила, огорчаться здесь было неуместно: либо волк тебя сожрал, либо мимо прошел, по своим делам. Одно из двух.

После узкого совещания с представителями министерства финансов – обсуждался вопрос объемов и способов финансирования национальных отделений Всемирного совета мира – мы с Фаржем, вопреки протестам переводчиков, зашли в рюмочную, этакое подобие наших парижских бистро. Народ, стоя, чтоб не рассиживался, вокруг маленьких и высоких, по грудь, столиков с круглой мраморной столешницей, выпивал и закусывал бутербродами с селедкой. По разговору народ понял, что мы иностранцы, и поглядывал на нас с опаской, но и с любопытством – будто мы прибыли с другой планеты, Марса или Венеры, и забежали сюда опрокинуть по рюмке водки. Впрочем, может, так оно и было.

Ив, закаленный практик, смотрел на вещи трезвей, чем я: в Советском Союзе он видел подходящую площадку для своей антивоенной деятельности, не более того. Спрашивать Фаржа, коммунист ли он, мне не хотелось: в конце концов, это его личное дело. В Париже до меня доходили слухи, что он вступил в партию во время войны; другие слухи, впрочем, это опровергали. Эренбург, когда я его об этом спросил, не дал определенного ответа; может, и не знал достоверно.

– А какая разница? – сказал Илья. – Защита мира в основе своей – беспартийное движение. Левое, но беспартийное.

Такая формулировка меня устраивала, хотя я и не принимал ее на веру на все сто. Слова моего друга Ильи звучали куда более правдоподобно под Барселоной, в Париже и Нюрнберге, чем в Москве. Но и это, наверно, было одним из правил нашей трудной работы под названием «борьба за мир».

А в рюмочной, за рюмкой водки с бутербродом, я решил прозондировать почву в поисках материала к моей будущей книге «ИС».

– Ив, – спросил я, – можно ли организовать встречу со Сталиным?

– Нет, – сказал Фарж. – А зачем тебе?

– У меня в далеких планах, – сказал я, – написать роман об СССР. Но я многого здесь не понимаю.

– Идея хорошая, – помедлив, одобрил Фарж. – Ни у кого это до сих пор не получилось, хотя брались не раз… Встреча со Сталиным тебе не добавит понимания. Совсем наоборот: окончательно запутает.

– Почему же? – спросил я.

– Потому что так устроены великие вожди, – сказал Фарж. – Теперь ты часто будешь сюда приезжать. Смотри кругом, старайся понять. Не спеши с книгой, а то споткнешься на ровном месте!

– А ты все здесь понимаешь? – спросил я.

– Нет, – сказал Фарж. – Не все. Но пытаюсь разобраться.

Я тоже попытаюсь разобраться, не споткнуться и не упасть.