Моя темная Ванесса - Кейт Элизабет Расселл

НА СЛЕДУЮЩЕМ СЕАНСЕ У РУБИ я, еще не успев сесть, спрашиваю, не пытался ли кто-нибудь вытащить из нее информацию обо мне. Накануне вечером я позвонила Айре с тем же вопросом. Во время нашего разговора в трубке было слышно, как рядом шипит его новая девушка: «Это она? Зачем она звонит? Айра, повесь трубку».

– Кому могла понадобиться информация о вас? – спрашивает Руби.

– Какому-нибудь журналисту.

Она ошеломленно смотрит на меня, и тогда я достаю телефон и открываю почту.

– Я не параноик, ясно? Все это происходит со мной на самом деле. Смотрите.

Она берет телефон, начинает читать.

– Я не понимаю…

Я выхватываю у нее мобильник.

– Может, вам это кажется мелочью, но дело не только в имейлах, понимаете? Она мне названивает, не дает мне покоя!

– Ванесса, успокойтесь.

– Вы мне не верите?

– Верю, – говорит она. – Но мне нужно, чтобы вы притормозили и объяснили мне, что происходит.

Я сижу, прижимая ладони к глазам, и стараюсь вразумительно рассказать о письмах и звонках, об обнаруженном блоге, который мне наконец удалось удалить, о том, что журналистка сохранила скриншоты постов. Я перепрыгиваю с одного на другое, не могу удержать сосредоточенность даже в течение одного предложения. Но Руби все равно улавливает общий смысл, и на ее лице отражается сочувствие.

– Какая назойливость! – говорит она. – Эта журналистка нарушает профессиональную этику.

Психотерапевт предлагает мне написать начальнику Дженин или даже обратиться в полицию, но при упоминании копов я вцепляюсь в подлокотники кресла и кричу:

– Нет!

На секунду Руби кажется по-настоящему испуганной.

– Извините, – говорю я. – Я в панике. Я сама не своя.

– Ничего. Вас можно понять. Воплощается один из ваших самых сильных страхов.

– Знаете, я ее видела. Перед отелем.

– Журналистку?

– Нет, Тейлор. Которая обвинила Стрейна. Она меня тоже преследует. Посмотрим, как ей понравится, если я заявлюсь на работу к ней.

Я описываю, что видела накануне вечером, когда начало смеркаться: на другой стороне улицы стояла женщина и смотрела на отель, прямо в витрину лобби, из которой выглядывала я; женщина смотрела на меня, и светлые волосы хлестали ее по лицу. Руби с болью вглядывается в меня, словно хочет верить мне, но не может.

– Не знаю, – говорю я. – Может, мне и померещилось. У меня такое бывает.

– Вас подводит воображение?

Я пожимаю плечами:

– Мой мозг как будто накладывает на незнакомцев лица, которые я хочу увидеть.

Руби говорит, что это, должно быть, непросто, и я снова пожимаю плечами. Она спрашивает, как часто это случается, и я говорю, что по-разному. Иногда это не повторяется месяцами, а потом несколько месяцев случается каждый день. То же и с кошмарами – они находят на меня волнами, и часто трудно предугадать, что их вызовет. Я благоразумно избегаю книг и фильмов, действие которых разворачивается в школе-пансионе, но меня может застать врасплох невинное упоминание кленов или прикосновение к фланели.

– Вы, наверное, считаете меня сумасшедшей, – говорю я.

– Вовсе нет, – отвечает Руби. – Просто вы пережили психологическую травму.

Я думаю о том, что еще могла бы ей рассказать: о выпивке и траве, которые помогают мне выдержать очередной день, о ночах, когда моя квартира кажется настолько запутанным лабиринтом, что в конце концов я засыпаю на полу в ванной. Я понимаю, как легко могла бы превратить свои постыдные привычки в диагноз. Я ночи напролет читала о посттравматическом расстройстве и мысленно ставила галочку напротив каждого симптома; однако, думая о том, как легко объяснить все во мне болезнью, я испытываю странное разочарование. А дальше что? Лечение, лекарства, новая жизнь? Кому-то это может показаться хеппи-эндом, но для меня это лишь обрыв в пропасть, ревущая внизу вода.

– Думаете, мне надо разрешить этой журналистке обо мне написать? – спрашиваю я.

– Этот выбор можете сделать только вы.