Песни/Танцы - Алексей Викторович Ручий

Терять было нечего, я подхватил клич улицы и принялся кричать его здесь, в автобусе. Меня охотно поддержали еще несколько голосов, и автобус наполнился стройными призывами к революции. Практически сразу же в автобус к имевшимся двум заскочили еще несколько омоновцев — для подавления бунта.

На меня бросился здоровенный детина в бронежилете и шлеме, скрывавшем его лицо. Вжал меня лицом в автобусное сиденье, обитое дерматином, видимо, надеясь заткнуть. Я же кричать продолжил и предпринял попытку вырваться. В ответ на это омоновец обхватил мою шею своей массивной лапой в камуфляже и принялся душить, мой крик перешел в хрип, но я не прекратил бороться. Шлем омоновца сбился, забрало поднялось, на меня дохнуло запахом чеснока и нездоровых зубов.

Улица тем временем содрогалась от дружного скандирования толпы, я же сошелся с режимом, с опротивевшим порядком вещей в яростном клинче.

Внезапно раздался грохот и вслед за ним — звон битого стекла. По всей видимости, кто-то вынес окно в автобусе. Все задержанные повскакивали со своих мест и ринулись туда.

Омоновец ослабил свою хватку, а потом и вовсе отпустил меня, понимая, что контроль над ситуацией в автобусе потерян. Я отпихнул его и тоже рванул к окну. Раздался крик:

— Трогай, бля!

Автобус резко рванул с места, всех качнуло, люди — и задержанные, и омоновцы — попадали на сиденья. Чтобы не упасть, я инстинктивно ухватился за раму окна, в котором отсутствовало стекло, видимо, выдавленное кем-то из задержанных во время моей схватки с омоновцем.

Автобус отчаливал от пятачка на Гостином дворе, я видел сквозь окно, как дружно скандирует толпа перед станцией метро, как люди машут руками отъезжающему автобусу с их задержанными товарищами, как лихорадочно мечется ОМОН, не зная, что предпринять, как тут, под этим декабрьским небом, существующий режим раз и навсегда теряет свою легитимность.

Происходящее, возможно, могло показаться кому-то хаосом, но однако в этом кажущемся хаосе присутствовал четкий незримый порядок. Более того, этот выход людей на площадь был предсказуем, обусловлен и предначертан. Этот крик был закономерным итогом затянувшегося молчания. Это мое поколение говорило свое дружное «Нет!» тем, кто присвоил себе право выбирать для него и за него его же будущее. Говорило, что оно все еще есть, живо и готово задавать реальности свои вопросы…

Автобус тем временем несся по Невскому проспекту. Кажется, за то немногое время, что мы тут находились, он насквозь пропитался духом мятежа и липким страхом дрогнувшей под нашим неистовым натиском системы, и это явственно читалось в нервном поведении омоновцев и в судорожной манере вождения, которую демонстрировал водитель автобуса.

В автобусе оказались и Глеб, и Быра: их закинули в него как раз тогда, когда вылетело стекло из окна аварийного выхода, теперь мы вместе сидели у этого самого окна и вдыхали воздух улицы, воздух свободы.

— Что теперь? — спросил Быра.

— В отделение отвезут, а там — видно будет, — ответил Глеб.

— Такими темпами — на месте отделения может оказаться еще один очаг революции…

— Ну, так и лучше!

Свернув с Невского и покружив по узким улочкам центра, автобус наконец остановился у отделения полиции. Судя по нервным метаниям полицейских вокруг участка, работы им сегодня хватало. Один из омоновцев покинул автобус и прошел в участок.

Вскоре он вернулся, и первыми на выход повели меня и Глеба с Бырой. В этот момент несколько человек выскочили из автобуса через разбитое окно и понеслись прочь от участка. Омоновцам ничего не оставалось, как, матерясь, проводить их взглядами. Сегодня был явно не их день.

В отделении у нас забрали паспорта и усадили на скамейки в коридоре напротив дежурки. Сквозь огромное стекло мне было видно, как дежурный лейтенант принялся составлять протоколы.

Помимо нас из автобуса привели еще двоих: лысоватого мужика прилично за сорок и седого дядьку в смешной шапке покроя «петушок». После этого омоновцы ушли — видимо, развозить по участкам оставшихся в автобусе задержанных.

Лысоватый с ходу принялся громко возмущаться, проклиная на чем свет стоит и режим в целом, и это отделение полиции в частности, а Седой сел в углу и внезапно расплакался.

— Ты чего? — спросил его лысоватый, отвлекшись от своей гневной тирады.

— Я… это… — по покрасневшему лицу Седого катились крупные слезы, — за что меня схватили-то?.. Я же просто мимо шел… к метро…

— Э, отец, да мы все просто мимо шли, — попробовал пошутить лысоватый, но Седой его юмора не понял и заплакал еще сильнее.

— Меня ж… меня ж… меня ж вообще первый раз в милицию забрали…

— Теперь у нас полиция, отец. Милиция — это раньше была…

— Да какая разница?.. Что люди-то подумают?..

Сюрреалистичные картины этого вечера перестали смущать мое сознание. Сначала школьники в окружении ОМОНа, теперь этот рыдающий дядька в отделении, по случайности попавший под раздачу: что-то в этой реальности явно было не так, какая-то ошибка закралась в нее, и оттого абсурд начинал становиться нормой. Впрочем, все началось с выборов без выбора — и именно они были самым первым, основополагающим абсурдом, который положил начало всему остальному.

Откуда-то из глубины здания к нам прошествовал полковник — возможно, начальник участка или кто-то из его замов. Увидев плачущего седого дядьку, он не замедлил спросить:

— Что это с ним?

— Не видите, что ли — не нравятся ему ваши хоромы, — зло пошутил лысоватый.

— Я серьезно…

— Если серьезно, — я решил вмешаться в этот диалог, — мужика по ошибке задержали, он к метро шел, отпустили бы вы его…

Полковник посмотрел на меня сухим, ничего не выражающим взглядом.

— Сами разберемся — кого и за что задержали. Раз привезли — значит, было за что…

— Ага, конечно. Можно подумать, «космонавты» смотрят, кого хватают, для галочки трудятся, как и все остальные…

— Ты мне поговори тут…

Я замолчал. Ну его. Типичный цепной пес, этому что-то доказывать — себе дороже выйдет. Проще стену кирпичную переубедить.

— Не плачь, отец, — полковник наконец обратился к Седому напрямую, без посредников. — Сейчас разберемся с протоколом, может, и отпустим… — он сделал паузу. — До суда…

Зря он это добавил. Слово «суд», кажется, в конец убило Седого, он принялся плакать еще сильнее. Психологом полковник оказался никудышным. Немного поразмыслив, он, видимо, понял это и сам, так как поспешил ретироваться восвояси. Соломоново решение.

— А вы, ребята, тоже со схода? — спросил нас лысоватый, который вслед за полковником разумно решил оставить Седого в покое.

— Ага.

— Лихо вы в автобусе закрутили…

— Так это ж не мы, это все омоновцы.

Лысоватый рассмеялся.

— А и вправду они, чего им только дома не сидится?..

— Дома — дети и жены.

На этот раз рассмеялись мы все. Седой наконец прекратил плакать. Теперь он смотрел невидящим взглядом в одну точку на стене. Торжество абсурда продолжалось.

Потом нас начали наконец вызывать для ознакомления с составленными на нас протоколами. Всюду сновали полицейские — в этот вечер их было в участке много, чересчур много — можно было подумать, что проводится какая-то специальная операция, конечной целью которой является полное искоренение преступности в Городе — столько сил было задействовано.

Первым в очереди был я. Я прошел в соседнее помещение. За столом сидела девушка-лейтенант, перед ней на столе лежали заполненные протоколы.

— Фамилия? — спросила она.

Я назвал свою фамилию.

— Садись, знакомься.

Она придвинула мне протокол. Я сел на стул напротив нее и принялся читать.

Протокол сухим казенным языком описывал факты моего задержания. Участвовал, скандировал, не выполнял законных распоряжений полиции… Это их-то распоряжения законные? Ну-ну. А народ, получается, как всегда, беззаконие творит…

— И что? — спросил я лейтенанта.

— Надо написать: согласен — не согласен.

— А как вы думаете?

— Я не в гадалки с тобой играю.

Я написал, что не согласен с протоколом. Хотелось написать больше, хотелось высказать, как я ненавижу эту лживую власть, которая бросает ОМОН на мирных граждан, пришедших отстоять свои права…

— Чего вам дома-то не сидится? — спросила меня лейтенант, глядя, как я вывожу буквы в протоколе.

— Совесть не позволяет…

— И что — с совестью легче живется?..

Хороший вопрос, риторический. Что называется: не в бровь, а в глаз. Конечно, я мог бы дать ей более-менее развернутый ответ, но вряд ли она бы поняла. Я промолчал.

— Мы с тобой, кстати, из одного города… — как бы ненароком сказала лейтенант.

— Да? Бывает… — тоже мне землячка нашлась.

— Чего тебе