Дай лапу - Геннадий Абрамов

— Увиливаете — зачем?

— А, — отмахнулся Андрей. — Коситесь… как среда на пятницу. Зря вы. Я не бандит. И кто их там долбанул — не знаю.

— Помогите следствию.

— А я что делаю?

— Философствуете. Комбинируете.

— Воду в ступе толочь. Давайте свои вопросы. Про понедельник я вам правду сказал — бездельничал, кайф ловил.

— Как провели день 9 сентября?

— Ну, встал. Сварил кофе. Сел завтракать. Вы же знаете: спишь, спишь, а отдохнуть не дадут. Влетела Катька припадочная…

Кручинин слушал Андрея вполуха. Он уже знал, каким будет рассказ, и на новые подробности не надеялся. «Нет, не опасен. К убийству отношения не имеет. Дорожки пересеклись случайно. Однако то, что произошло потом и происходит до сих пор, случайным назвать нельзя. Есть за что уцепиться. И разматывать что — есть. В этой ситуации Гребцов фигура, безусловно, важная. Может быть, видел убийцу, не подозревая об этом. А может быть, знает, догадывается, но молчит. Вольницей дорожит. На бульваре болтает охотно, а как под стражей?… Ребята — пешки в большой игре… Надо дать им понять, что фирмой мы займемся попозже. Если вообще займемся. Пусть успокоится. И дружкам передаст… Лихие парни. Без командира вполне могут наломать дров…

И Мамонов, Мамонов… Похоже, они его действительно недолюбливают… Вряд ли были знакомы раньше…» — размышлял Кручинин и на полуслове прервал Гребцова:

— Скажите, Андрей, почему вы решили, что третьим в их доме, в деревне, был именно Мамонов?

— А я и не решил. Я его вообще в глаза не видел — как я мог решить? Кто-то из их шайки. Вот это — точно.

— Почему?

— Почерк… Наш кооперативчик, Виктор Петрович, давно бы в трубу вылетел, если бы мы таких вещей не секли. А мы, между нами, если сокращенно, называемся — «Бригада-ух».

— Удачливых хулиганов?

— Не угадали. Универсальных художников.

— Художников? — улыбнулся Кручинин. — Которые на заборах рисуют?

— Помогают, радуют, — самодовольно ответил Андрей. — Отличное обслуживание. Знак качества.

— Да, — покачал головой следователь. — «Трудно жить на белом свете, в нем отсутствует уют», — и подбросил шарик. — Вопрос, наверное, праздный, Гребцов. Но все-таки… Вот вы встретились с несчастьем… Ваши знакомые. Беда, горе… Не возникло у вас желания… ну хотя бы позвонить? Сообщить, поставить в известность? Не нас, конечно, мы для вас сор, мусор, те, кто мешает вам жить. Но — родителей погибших ребят… Есть же у них папы, мамы.

— Глупости. Зачем? Им — труба. А вы уже там. Приехали, опознали… А позвонить, конечно, надо было, — добавил Андрей. — Позарез. Но не родителям Притулы и Агафона, а Катьке — чтоб не дрыгалась. Да у меня мобильник подсел, а автоматы там все перекурочены.

— Должен сказать вам, Гребцов, что ребят мы опознали не сразу.

— Понимаю. Упрекаете. Бесчувственный, и всё такое. Зря. Когда обратно ехал, боялся, как бы в кювет не залететь. Плелся еле-еле, меня даже грузовики обгоняли. Помню, еду, и ни черта вокруг не узнаю. Вроде, знакомое всё, а — чужое. Дома, деревья. Люди у магазина. Меньше ростом. И не стоят, а колышутся как-то, извиваются.

«Брать, — решил Кручинин. Пусть посидит. Неформалам вообще полезно… Неплохо бы еще и сбить спесь… Пусть дружки его понервничают, побегают. А мы последим».