Ангелы на кончике иглы - Юрий Дружников

Хорошенькая сестра приоткрыла дверь и тихо произнесла:

– К вам гость, Игорь Иваныч. Можно пропустить?

– Давайте, давайте, – сказал он.

Сестре этой Зинаида недавно подарила флакон французских духов. Вопрос, только что заданный сестрой, Макарцеву понравился, и глаза у него заблестели. Сами давали разрешение медперсоналу пропускать к себе те больные, у кого дело шло на поправку, кто снова становился ответственным работником. В палату медленно и неуклюже вошел Яков Маркович, придерживая белый халат у шеи рукой, более волосатой, чем его голова. Он замахал руками, затопал на месте, брызгая слюной.

– Макарцев, Макарцев! Ты с кем-нибудь свою болезнь согласовал? Ведь по всем данным в больницу должен был загрохотать я…

– Почему ты? – слабо улыбнулся Игорь Иванович.

– Я в больницу всегда готов, как юный пионер.

– Не очень ты похож на юного пионера, правда, Зина?

Она вежливо улыбнулась.

– Я выходил строиться на линейку в другом лагере, вот и выгляжу не очень свежо. У меня сто болезней, а ты взял мой процент на себя!

– Будет считаться! Рад тебя видеть, старина. Познакомься, моя супруга. Зина, это Тавров, ты о нем слышала.

– Раппопорт, – представился Тавров.

– Мы уже знакомы, – Зинаида Андреевна протянула руку. – Заочно.

– Заочно я воспринимаю только партийные постановления. А красивых женщин, вы знаете, так мало, что их надо посмотреть.

– Муж не ценит, – она погладила Игоря Ивановича по голове.

– Зинуля! – Макарцев похлопал ее по руке. – Хватит здесь отсиживать. Борька придет обедать, а тебя нет. За меня не волнуйся. Мы тут с Яковом Маркычем чуток потолкуем о газетных делах – тебе это неинтересно…

Он притянул жену за руку к себе и поцеловал в щеку. Зинаида улыбнулась Якову Марковичу.

– Умоляю, недолго. Ты должен меня слушаться. Это я говорю как врач.

– Ты не врач, Зинуля, а жена ответработника.

Она с показной обидой надула губы и тихо притворила за собой дверь.

– Что там творится, рассказывай! – жадно набросился Макарцев на Якова Марковича, едва жена исчезла за дверью. – Кстати, я на досуге прочел твою статью «Писатели – идеологические бойцы». Дельно, и главное, правильные обобщения. Чего ты смеешься?

– Писатели, – пробурчал Раппопорт, – бывают двух категорий: те, за кого пишут, и те, кто пишет за других.

– Но есть ведь и настоящие писатели?

– Боюсь, они не бойцы идеологического фронта…

– Ну их к Богу! – Макарцев сделал вид, что понял иначе. – Нам хватает хлопот с нашими писателями. О них и будем думать…

– Если так…

– Вот что, Тавров. Расскажи лучше о субботнике. Какой план действий дальше?

– Что рассказывать?… Соцстраны нас, конечно, поддержали. Весь наш лагерь выйдет с лопатами. Куда уж дальше?

– Да, это размах! Ай да жилу раскопал! Вот это, я понимаю, журналистика! От души поздравляю! Погоди вот, выйду из больницы, поставлю вопрос о том, чтобы представить тебя к премии Союза журналистов…

– Не надо. Не надо премии, – замахал руками Раппопорт. – Ты лучше Ягубова умерь…

– Мешает? Вот сукин кот! Не понимает важности мероприятия. Ну и кругозор у моего зама!

– Не об этом. Он понимает!… Я знаю, антисемитом быть необходимо…

– Чепуха!

– Но нельзя же так в лоб…

– Вот сволочь! Не бойся, Яков Маркыч! Пока я главный редактор этой газеты, тебя никто пальцем не тронет, так и знай!… Вот что… Готовь-ка доклад к очередному партсобранию о требованиях идеологической работы в новых условиях.

– Я – свой доклад на собрании?

– Ты, ты! Ягубову дам указание. Тебе это важно для партийного авторитета. На собрании будут представители райкома, горкома, ЦК.

– Пожалуйста, мне что – жалко?

В разговоре возникла пауза, и Яков Маркович снова подумал, зачем он все же понадобился Макарцеву. Не для того же, в конце концов, чтобы поздравить с рождением идеи юбилейного субботника! И уж тем более не для того, чтобы поручить доклад на партсобрании. Неужели опять он беспокоится о той папке?

– Кстати, чтобы не забыть, Тавров, – Макарцев прервал молчание, поморщился от боли. – Помнишь о папке?

В больнице Макарцев то и дело возвращался к ней мыслями. Маркиз де Кюстин не давал ему покоя. Разумеется, Игорь Иванович правильно поступил тогда. Но теперь обстоятельства изменились. В его столе может что-либо понадобиться, будут искать. Не исключено, что это станет делать Кашин или посторонние… А вдруг кто подумает, что Макарцев доносит на сотрудников? От этой мысли у Игоря Ивановича заболела грудь.

– Так вот, о папке, – сердясь на самого себя, повторил он, глянув на дверь. – Что-то у меня душа не на месте. Должность обязывает, сам понимаешь! Раз у меня лежит, значит, я вроде как с ней связан. Глупость, считаешь?

– Надеюсь, ты меня не заставишь добровольно нести ее на Лубянку?

– Плохо же ты обо мне думаешь! Просто, пока я болен, надо ее, от греха подальше, спрятать, чтобы не валялась в кабинете. Мало ли что!

– Разумно, – тряхнул головой Яков Маркович. – Вынесу – никто не заметит.

– Она в среднем ящике стола.

– В среднем так в среднем… Спрячу ее вне редакции, так?

– Вот именно, – глаза у Макарцева заблестели. – Нет ее – и все. А на нет и суда нет!

– Суд-то есть! Но зачем лишние улики?

– Вот именно! Значит, сделаешь?

– А как же! – Тавров протянул Макарцеву руку. – И не думай ты больше об этой папке. Держи, Макарцев, хвост морковкой! Я ушел, и меня здесь не было.

Спустившись в мраморный вестибюль, Яков Маркович отдал гардеробщице халат и, кряхтя, натягивал пальто, когда к нему подошла Зинаида Андреевна.

– Вы? – удивился Раппопорт. – Разве вы не уехали?

– Я ждала вас… Скажите, о чем просил Игорь Иваныч?

– Откуда вы взяли, что он меня просил? А если это я его просил?

– Нет! Он… Сюда бы никто к нему с просьбой не пошел! Я бы не допустила…

– Ну хорошо. Допустим, он. Разве вам это интересно? Женщины от этих проблем далеки. И нужно долго объяснять, с самого начала…

– Долго? Ничего! Знаете, я ведь чувствовала, что он от меня что-то скрывает… Спрашиваю, а он отшучивается…

– Ваш муж слишком близко принимает к сердцу престиж газеты, вот и нервничает… Мы начали кампанию в масштабе всех соцстран.

– Субботник?