Моя любовь когда-нибудь очнется - Чарльз Мартин

– Вы знаете, как зовут эту женщину?

Я кивнул и ответил, стараясь не слишком стучать зубами:

– Ее зовут Аманда. Аманда Ловетт.

За мгновение до того как водитель захлопнул задний борт, в кузов с разбега запрыгнул Блу. Несколько секунд спустя вездеход тронулся и пополз вверх по склону по направлению к городу. Окно между кабиной и кузовом вездехода было открыто, и я слышал почти весь радиообмен:

– База, говорит семьсот шестнадцатый.

– Что у вас, семьсот шестнадцатый, докладывайте.

– Едем в больницу. У нас четверо пострадавших, одна из них тяжелая. Ее имя – Аманда Ловетт. Понадобится переливание крови, необходимо заранее уточнить группу и резус-фактор.

– Вы сказали – Аманда Ловетт?

– Подтверждаю. – Водитель немного помолчал. – И еще, Ширин: предупреди персонал больницы, что крови понадобится много.

Вскоре после этого разговора я почувствовал, что мы поехали быстрее. Очевидно, водитель боялся не довезти Аманду до больницы и ехал с максимальной скоростью, какую позволяли ему развить обледенелая дорога и снежные заносы. Тусклый свет от лампочки под потолком кузова падал на лицо Эймоса, и я заметил, что он глядит на меня. Он не говорил ни слова, но с беспокойством косился на Аманду, которая лежала на соседних носилках, неподвижная и расслабленная.

Я покачал головой. Эймос протянул руку через проход и слегка сжал пальцы Аманды. Ее ребенок молчал. Он все еще был у меня на руках, и я посмотрел на его припухшее, блестящее личико. Малыш то открывал, то закрывал глаза, словно его беспокоил неяркий свет. В остальном он, казалось, был в полном порядке – спортивная куртка Эймоса почти просохла и была достаточно теплой. Время от времени малыш норовил сунуть в рот один из пальцев, которые показались мне на удивление длинными. Получалось это у него не сразу, и тогда он по-стариковски морщил лобик, казавшийся очень высоким из-за полного отсутствия волос.

Спустя несколько минут мы были уже в больнице. Вездеход остановился, кто-то поднял задний полог тента и откинул борт. Смутно знакомая мне женщина в белом врачебном халате потянулась к ребенку, и я передал ей малыша. Через минуту она уже скрылась за автоматическими дверями приемного покоя, откуда как раз выходили несколько санитаров и врачей. Двое спасателей вытащили из кузова носилки Аманды, санитары переложили ее на больничную каталку и повезли ко входу, возле которого я заметил пастора Джона и миссис Ловетт.

Потом настал черед Эймоса. Еще двое санитаров в голубых костюмах забрались в кузов.

– Раз, два, взяли! – скомандовал один. Они подняли носилки с моим другом и, покряхтывая, вынесли из кузова на площадку. Перекладывать Эймоса на больничную каталку они не стали – просто положили носилки поверх нее и тоже увезли в отделение экстренной помощи. Один из них прижимал к голове Эймоса ворох марлевых салфеток, другой выкрикивал на бегу его основные жизненные показатели – пульс, давление и прочее.

Только сейчас я заметил, что дрожу так сильно, что моя голова раскачивается вперед и назад, а зубы выбивают дробь. Но две сиделки подхватили меня под мышки, вывели из кузова и уложили на каталку. Через несколько секунд меня уже везли по коридору мимо палаты неотложной помощи, где было много яркого света и громких голосов. Не успел я обернуться, как оказался в облицованной кафелем душевой. Из леек били струи горячей воды, и комната на глазах наполнялась плотным водяным паром.

– Вы можете встать? – спросила меня одна из сиделок.

Я кивнул, и они помогли мне слезть с каталки. Почти сразу я согнулся пополам, низко опустив голову и прижав руки к груди. При каждом вдохе горячий пар наполнял мои легкие, зубы стучали, но я стоял!

Пока одна из сиделок, ловко орудуя хирургическими ножницами, среза́ла с меня одежду, другая приготовила дыхательную маску и что-то вроде капельницы.

– Что болит? – спросил первая сиделка.

– Н-н-н-ничего.

– Ну, вставайте под душ.

После того как я простоял под горячей водой минут пять, сиделка повторила свой вопрос:

– Что у вас болит?

– В-в-все!

Она широко улыбнулась.

– Это хорошо, очень хорошо. Так и надо!