История пчёл - Майя Лунде

Остаток дня мы вместе мастерили улей. Пока не стемнело. От работы Том не отлынивал, и той неохоты, с которой он принимался за работу прежде, в этот раз я в нем не заметил. Сейчас ему действительно этого хотелось. Он все расспрашивал и допытывался, но и схватывал быстро.

Ритмичный стук молотка. Протяжная песня пилы. И время от времени — тишина. Ветер и птицы.

Солнце нагрело крышу, и жара выжимала из нас пот. Чтобы хоть чуток охладиться, Том засовывал голову под кран, а потом отряхивался, совсем как собака, и хохотал. Тысячи капель ледяной воды разбивались о меня, холодили кожу, и я тоже не мог удержаться от смеха.

Воскресенье прошло почти так же. Мы плотничали и болтали про ульи. Ему, похоже, нравилось. Я его таким с детства не видел. И ел он тоже с аппетитом. На обед даже ветчины кусок сжевал.

* * *

Я посмотрел на часы. Мы сидели во дворе и пили кофе. Время близилось к двум, и Тому пора было собираться. Но я молчал. Может, он забыл. Или передумал.

Том тоже посмотрел на часы. А потом снял их и положил в карман.

— Папа, как это было? С первым ульем? — Вдруг посерьезнев, он внимательно смотрел на меня.

— В смысле?

— Первый улей, из которого исчезли пчелы?

— А сам-то как думаешь? Совсем хреново мне было, хуже некуда.

— Но… что именно изменилось? И как?

Я отхлебнул кофе, но во рту его словно стало больше, так что я еле проглотил.

— Да даже и не знаю… Они просто взяли и исчезли. Только несколько штук и осталось. Жуть, одним словом. Только матка осталась и личинки. Одни. — Я отвернулся — не хотел, чтобы Том видел, что у меня глаза на мокром месте. — И все так быстро, знаешь. Сегодня они живы и здоровы, а завтра их уже нет.

— Да, зимой они тоже умирают, но тут другое, — сказал он.

Я кивнул:

— Ни в какое сравнение не идет. Зимой — там хоть ясно почему. Либо от холода, либо от голода, а бывает, что и от того и от другого сразу.

Он помолчал, обхватил кружку ладонями. Задумался. А потом наконец сказал:

— Но зимой пчелы у тебя так и будут умирать.

Я опять кивнул:

— Ясное дело. Зимы тут суровые бывают.

— Сейчас еще ничего, — перебил он, — но климат меняется, скоро шторма и непогода станут обычным делом. (Я бы и рад был вставить слово, но что сказать, не знал.) И летом погода тоже портится, — продолжал он, — летом пчелы тоже будут чаще умирать. Потому что климат изменится, сейчас летом уже намного больше дождей, чем раньше.

— Ну да, — согласился я, — но точно-то мы не знаем.

Но он даже голову не повернул, лишь заговорил чуть громче:

— Этот синдром — лишь начало. Твои пчелы опять исчезнут. — Том почти кричал: — Папа, пчелы умирают! И прекратить это только мы можем!

Я повернулся к нему. Он раньше никогда так не разговаривал, я попытался улыбнуться, но вышла какая-то кривая ухмылка.

— Мы? Ты и я?

Он не улыбнулся, но и не рассердился. Серьезно посмотрел на меня:

— Люди. Мы должны измениться. Мы с тобой в Мэне об этом говорили, помнишь? Нельзя идти на поводу у всех остальных. Надо изменить саму систему, пока еще не поздно.

Я сглотнул. Чего это он вдруг загорелся? Таким я Тома еще не видел. И меня вдруг охватила дикая гордость, я глядел на него и любовался. А он опять уткнулся в чашку.

— Ну что, за работу? — тихо спросил он.

Я кивнул.

* * *

Наступил вечер. А потом ночь.

Мы сидели на веранде, втроем. И небо было таким ясным.

— Помнишь змею? — спросил я.

— И про пчел тоже помню, — ответил Том.

— Что еще за змея? — не поняла Эмма.

Мы с Томом переглянулись и заулыбались.

На следующий день проснулся я поздно, а как глаза открыл, сразу понял, что лежу и улыбаюсь. Потому что меня ждут новые ульи.

Я прошлепал в кухню и увидел Эмму — она сидела за столом и читала ту новую толстую книжку.

А перед Эммой стояла одна-единственная тарелка.

Я огляделся:

— А Том где?