Заговор против Америки - Филип Рот

— Ах, этот замок время от времени заедает. Тебе нужно повернуть защелку вот так. — И она объяснила мне на словах, как именно следует взяться за защелку, однако у меня снова не получилось. И она на удивление спокойным голосом продолжила пояснения. — Нет, Филип, проворачивая, потяни ее чуть назад. — Я так и сделал, но и это не сработало. — Дорогой мой, проворачивать и тянуть назад нужно одновременно.

— А куда назад? — спросил я.

— К стене.

— Ах, вот как, к стене. Хорошо. — Но и когда я потянул защелку к стене, у меня ничего не вышло. — Не получается.

Я почувствовал, что меня уже прошиб пот. И тут я услышал голос Селдона:

— Филип? Это Селдон. Почему ты заперся? Мы бы к тебе не зашли.

— А я и не говорю, что зашли бы.

— Тогда для чего ты заперся?

— Сам не знаю.

— А что, мама, не вызвать ли нам пожарных? Они приставят к стене лестницу, и Филип вылезет из окна.

— Ни в коем случае, — сказала миссис Вишнев.

— Давай же, Филип, — подбодрил меня Селдон, — это совсем не трудно.

— Трудно. Потому что заело.

— Мама, как же он оттуда выберется?

— Успокойся, Селдон. Послушай, Филип.

— Да?

— С тобой все в порядке?

— Тут очень жарко. Сперва не было жарко, а теперь стало.

— Налей себе воды. В аптечке есть стакан. Налей в него воды, выпей маленькими глотками — и больше не будет жарко.

— Ладно.

Но стакан оказался надтреснутым, и я, сделав вид, будто пью из него, на самом деле выпил из сложенных в чашечку ладоней.

— Мама, — спросил Селдон, в чем его ошибка? В чем твоя ошибка, Филип?

— Откуда мне знать? Миссис Вишнев, — взмолился я, — миссис Вишнев!

— Да, дорогой?

— Тут действительно становится слишком жарко. С меня пот в три ручья.

— Тогда открой окно. Открой маленькое оконце прямо за душем. Тебе ведь хватит росту?

— Думаю, хватит.

Я снял башмачки, забрался в одних носках на край ванны и, встав на цыпочки, дотянулся до окна — до малюсенького такого слюдяного оконца, — но когда попробовал открыть, его тоже заело.

— Не открывается, — сказал я.

— А ты постучи по нему, дорогой, постучи. Постучи по основанию рамы, только не слишком сильно, и, я уверена, оно откроется.

У меня и на этот раз ничего не вышло. Но теперь я уже прямо-таки обливался потом, поэтому я изогнулся под совершенно немыслимым углом, чтобы хорошенько наподдать непослушному оконцу сверху, однако, поворачиваясь, должно быть, ухитрился задеть локтем ручку душа, потому что брызнула вода, и меня внезапно окатило совершенно ледяной струей. «Нет!» — вскрикнул я и с мокрой головой и в мгновенно промокшей рубашке спрыгнул на пол.

— Дорогой, что стряслось?

— Включился душ.

— Как это — включился? — спросил Селдон.

— Не знаю.

— И ты вымок? — спросила миссис Вишнев.

— Типа того.

— Возьми полотенце, — сказала она. — Достань свежее полотенце из шкафчика. Полотенца у нас в шкафчике.

У нас на втором этаже был точно такой же шкафчик на том же самом месте, и полотенца мы держали тоже там, однако когда я попытался открыть шкафчик Вишневых, у меня ничего не вышло — и эту дверцу тоже заело. Я нажал на нее как можно сильнее — безрезультатно.

— Ну, а сейчас в чем дело, Филип?

— Ни в чем.

Я просто не мог сказать ей, что у меня опять заело.

— Достал полотенце?

— Достал.

— Вытрись хорошенько. И главное, не волнуйся. Волноваться тут совершенно нечему.

— Я не волнуюсь.

— Присядь. Присядь и вытрись как следует.

Меж тем я насквозь промок и вдобавок успел намочить весь пол, и я сел на стульчак, огляделся по сторонам, понял, что ванная — это всего лишь надземная часть городской канализации, и тут у меня к глазам подступили слезы.

— Не волнуйся, — крикнул мне Селдон, — твои папа с мамой скоро вернутся домой.

— Но как я отсюда выйду?

И в этот миг дверь внезапно открылась, и в проеме появился Селдон, а за спиной у него маячила миссис Вишнев.

— Как тебе это удалось? — изумился я.

— Я открыл дверь, — ответил Селдон.

— Да, но как?

Он пожал плечами.

— Толкнул ее. Просто толкнул. Она все время оставалась открытой.

И тут я разревелся в голос, а миссис Вишнев взяла меня на руки.

— Все в порядке, мой маленький. Такое случается. Такое может случиться с каждым.

— Мама, она была открыта, — сказал Селдон.

— Тсс… Это не имеет значения.

И тут она вошла в ванную, выключила холодную воду, которая по-прежнему лилась, наполняя ванну, открыла без каких бы то ни было затруднений шкафчик, достала свежее полотенце, вытерла мне волосы, лицо и шею, не переставая в утешение приговаривать, что все это не имеет никакого значения, что такое случается или может случиться с каждым.

Но все это было задолго до того, как все пошло вразнос.

Предвыборная кампания в Конгресс началась в восемь утра во вторник, назавтра за Днем труда: Уолтер Уинчелл поднялся на дощатую переносную трибуну на углу Бродвея и 42-й — на трибуну, уже ставшую знаменитой, ибо именно с нее он ранее объявил о самовыдвижении в президенты страны, — и в ярком свете дня предстал точно в том же виде, в каком его снимали в радиостудии NBC в ходе передач в девять вечера по воскресеньям — без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, в галстуке, съехавшем на сторону, и в сдвинутой на затылок шляпе бывалого репортера. Всего несколько минут спустя примерно полудюжине конных полицейских пришлось перенаправлять уличное движение из-за толпы рабочего люда, собравшейся послушать Уинчелла и поглядеть на него собственными глазами. А как только прошел слух о том, что мужчина с рупором — это не очередной псевдобиблейский пророк, изобличающий в смертных грехах Америку, а член «Клуба аиста» и до самых недавних пор наиболее влиятельный радиожурналист США и самый скандальный из газетных колумнистов Нью-Йорка, счет зевакам пошел уже не на сотни, а на тысячи (а всего их собралось, по данным газет, около десяти тысяч); вылезая из автобусов и выходя из подземки, люди спешили послушать клеветнические измышления главного смутьяна страны.

— Слабаки из радиовещательной компании, — заявил он им, — и наглые миллиардеры-издатели на подхвате у Белого дома, захваченного шайкой Линдберга, утверждают, будто Уинчелла поперли отовсюду за то, что он закричал: «Пожар!» в переполненном театральном зале. Жители и жительницы Нью-Йорка, обратите внимание, это ложь. Я не кричал: «Пожар!» — я кричал: «Фашизм!» Кричал и кричу! Фашизм! Фашизм! И я не перестану кричать: «Фашизм!» всем американцам, которые захотят меня слушать, не перестану до тех пор, пока в день выборов мы не выгоним взашей линдберго-гитлеровскую партию государственной измены из Конгресса! Гитлеровские наймиты могут отнять у меня радиомикрофон — и они это уж, как вам известно, сделали. Они могут отнять у меня газетные колонки — и это они, как вы знаете, сделали тоже. А когда — Господи, не допусти — Америка окончательно станет фашистской, гитлеровские штурмовики смогут бросить меня в концлагерь, чтобы заткнуть мне рот, — и вы понимаете, что именно так они и поступят. Они могут бросить в концлагерь и вас — чтобы заткнуть рот вал(. И я искренне надеюсь на то, что это вы, черт побери, понимаете тоже. Но доморощенные гитлеровцы не смогут отнять у меня моей любви к Америке — и ко всем вам. Моей любви к демократии — и к вам. Моей любви к свободе — и к вам. Вот чего они не смогут отнять — если американцы не окажутся такими трусами, таким стадом и таким быдлом, чтобы избрать эту свору в Вашингтон еще на срок. Они не смогут отнять моего права голоса. Моего — и вашего! Заговор гитлеристов против Америки должен быть разоблачен и уничтожен — он должен быть уничтожен вами! Вами, жители и жительницы Нью-Йорка! Должен быть уничтожен свободным волеизъявлением свободных людей, волеизъявлением свободных жителей великого города, — и произойти это должно во вторник, 3 ноября 1942 года!