Когда боги спят - Сергей Алексеев

Дар речи к бабке Степаниде вновь стал возвращаться за несколько дней до Нового года, но смысл первых слов, сказанных ею отчетливо, был еще не совсем понятен.

— Он… идет…

Василий Федорович обрадовался, бросился к постели.

— Кто идет?

Более-менее вразумительно она ответила лишь на следующий день.

— Вижу… Святой идет…

После этого Зубатый выбрал момент и попросил Василия Федоровича растолковать заявление Женьшеня.

— Знаешь, я ведь в ее эти самые дела не лезу, — признался он. — Что она видит, кто там идет, от меня закрыто.

— А ты спроси!

— Ну! Боже упаси! Слушать надо, что она сама говорит. Больше знать не положено.

Еще через день бабка Степанида произнесла фразу, еще более понятную:

— Встречайте, святой придет митинской дорогой.

— Когда придет? — безнадежно попробовал уточнить Василий Федорович, но старуха замолчала.

Говорила она, не открывая глаз, будто во сне, и оказывается, это обстоятельство как раз подчеркивало, что ее устами говорят высшие силы. Василий Федорович велел запрягать мерина и ехать по митинской дороге. Снегу перед Новым годом навалило много, но без оттепелей он не оседал, лежал пухлой периной, так что конь брел по брюхо — дороги здесь давно не чистили и наезживали всего одну, в Макарьино, где был магазин. Зубатый проехал всего версты четыре, мерин взмок, притомился и встал.

Было ощущение, что бабка Степанида все-таки бредит, поскольку передвигаться по зимнему проселку можно было лишь на охотничьих лыжах, и что-то не верится, чтоб святые на них ходили. Однако Зубатый терпеливо выстоял до сумерек, после чего кое-как развернул коня и приехал домой.

На следующий день старуха повторила ту же фразу, но уже в бодром, а значит, ворчливом состоянии.

— Что вы сидите? Идите встречать. По митинской дороге идет!

Василий Федорович как-то отговорился, убедил Женьшеня, что ему положено дежурить у постели, но Зубатый еще раз съездил, теперь уже по торному следу, простоял в лесу до ночи и вернулся ни с чем.

— Может, она бредит? — предположил он, когда остался вдвоем с Василием Федоровичем.

— Если говорит, значит, правда. Она никогда зря не скажет.

— Но там снегу по пояс!

— Так ведь святые, они и по воде ходят, аки посуху.

Вера Женьшеню у него была безграничной.

Между тем она начала вставать и ходить по избе, отчего Зубатый чувствовал себя неловко и норовил куда-нибудь уйти. Мало того, однажды утром приехала женщина с ребенком, которой бабка Степанида давно обещала лечение, и поселилась вместе с ней в горнице. Еще через день пришла вторая машина, привезли сразу трех подростков, и в доме стало не развернуться. Василий Федорович поставил железную печку в летней избе и они с Зубатым переселились туда, однако такая роскошь была не надолго. На лечение к Женьшеню стояла очередь, многие ждали по нескольку лет, и сейчас народу немного только потому, что мало кто знает о возвращении целительницы. А узнают, и самому Василию Федоровичу не будет места, сколько раз в стойле ночевал, в обнимку с мерином. Ближе к лету вообще толпами пойдут, в палатках жить станут, поскольку бабка Степанида лечит не телесные болячки, не суставы и кости, а душу, душевные болезни. Столпотворение будет до сентября, потом она незаметно соберется и вдруг исчезнет, оставив своих пациентов, которые еще неделю будут колготиться возле дома, просить Василия Федоровича самому попробовать излечить хворь, совать ему деньги и всякие подарки. Но он не умеет, ничего не знает и даже ни разу не видел, как это делает Женьшень, потому что целительство души — дело тайное.

Летнюю избу с одинарными рамами в окнах было не натопить, тем паче, буржуйкой, которая мгновенно остывала, и приходилось кочегарить ее день и ночь. Зубатый все чаше подумывал об отъезде и загадал себе: если на Новый год ничего не произойдет, первого же числа уедет.

Он не ждал приглашения на елку к Зубатым «девкам» и хотел напроситься сам, однако после приезда Ал. Михайлова и разговора с ним поклонницы заподозрили, будто Зубатый умышленно выдворил его из деревни, мол, потому режиссер не зашел в гости. А ведь обещал зайти, пока Зубатого ждали, и очень мило разговаривал с женщинами; они на стол собрали, чтобы попотчевать кумира — полуфразами и полунамеками об этом проговорилась старшая. Он не хотел посвящать «девок» во все обстоятельства встречи, сказал лишь, что они рассорились с режиссером, и поэтому он уехал, не попрощавшись. Кажется, это еще сильнее подпортило обстановку, и теперь он не мечтал встретить вместе Новый год.

А тут, накануне праздника, Елена сама попросила съездить в магазин, и, когда они выехали из мертвой зоны, Зубатый остановил машину и позвонил в Финляндию.

— Пап, приезжай ко мне на праздник, — неожиданно попросила Маша. — Я не знаю, с кем буду в эту новогоднюю ночь.

— Как не знаешь? А где Арвий?

— Он мечтал продавать ядерное топливо, но его мечты рухнули.

— Что стряслось?

— Потом расскажу. Не задавай больше вопросов, а забери меня отсюда. Если сейчас не можешь, то после праздников обязательно. Ладно?

— Заберу! — пообещал он.

— А что с мамой? Она что там, с ума сошла? Что за девка у нее поселилась? Неужели она в самом деле беременна от Саши?

— Привезу домой, сама спросишь!

Елена слышала весь разговор, хотя демонстративно отвернулась, возможно, потому и спросила, мол, где он будет встречать Новый год. Он лишь пожал плечами, в ушах еще звучали слова Маши.

— Если есть желание… приходите, — как-то несмело пригласила Елена.

— А я ведь не откажусь!