Карамело - Сандра Сиснерос

Повсюду на полу валяется извлеченный из орехового шкафа мусор, который невозможно не потрогать. Из открытых дверец доносится запах, знакомый мне с детства. Старый, сладкий и затхлый, как вещи, что можно купить на Максвелл-стрит.

В коробке из-под обуви среди множества Дедулиных вещей лежит фотография. Коричневый сепийный снимок, наклеенный на картон. Я узнаю темные глаза на нем. Это Дедуля в молодости! Красивый Дедуля в странном костюме в полоску сидит на сплетенном из камыша диванчике в венском стиле, его тело наклонено в сторону под тем же самым углом, что и стрелка часов, показывающих без десяти шесть. Кто-то отрезал часть снимка, и теперь на нем один Дедуля. Человек, к плечу которого он наклоняется, исчез.

– Бабуля, кто обрезал эту фотографию?

Бабуля вырывает ее у меня из рук:

– Закрой за собой дверь, когда будешь уходить, Селая. Сегодня мне больше не понадобится твоя помощь.

За моей спиной в замке дважды поворачивается ключ и громко жалуются пружины кровати.

За ящиком с чулками, свернутая в плотный цилиндр, завернутая в старую наволочку лежит caramelo rebozo, где белый цвет уже не белый, а напоминает о потемневшей со временем слоновьей кости, незаконченная rapacejo спутана и порвана. Бабуля разворачивает caramelo rebozo. Та издает такой звук, будто взмахивает крыльями птица. Ткань цвета леденцов разворачивается как флаг – нет, как гипнотизирующая спираль. И если бы дело происходило в старом фильме, то следовало бы вставить в эту сцену подобную вращающуюся спираль, чтобы передать идею возвращения в прошлое. Прошлое, el pasado. El porvenir, грядущие дни. И все это закручено в единый вихрь, словно полоски chuchuluco…

Бабуля разворачивает ее во всю ширину на кровати. И как же красиво она смотрится, словно длинная грива волос. Бабуля сплетает и расплетает незаконченные прядки, выпрямляет их пальцами, разглаживает. Это успокаивает ее, особенно когда она нервничает, точно так некоторые люди сплетают и расплетают свои волосы, не осознавая, что делают это. Старой зубной щеткой она причесывает бахрому. Бабуля мурлычет какие-то обрывки песен, не замечая этого, осторожно распутывает перекрученные нити и узелки и наконец берет расческу и ножницы для ногтей и отрезает поистрепавшиеся кончики, вдыхая запах материи. Хорошо, что она догадалась сжечь сухой розмарин, чтобы шаль за все эти годы не потеряла своего сладковатого запаха.

Когда Бабуля спала в кладовой при кухне Регины Рейес, то завязывала свою зарплату в один из концов этой rebozo. Она сморкалась в нее, терла лицо, чтобы оно не казалось заспанным, заглушала ею свои всхлипы, глотая горячие, липкие слезы. А однажды даже использовала ее как оружие против некоего бесстыжего фармацевта по имени Хесус. И она помнит все это, и шаль тоже помнит.

Бабуля забывает обо всей той работе, что ей предстоит сделать, а просто разворачивает caramelo rebozo и накидывает себе на плечи. Тело помнит ее невесомый шелк. Ромбы, фигурные восьмерки, туго сплетенные нити, роскошный блеск материи, тщательно прокрашенные полосы цвета карамели – она рассматривает все это, прежде чем снова свернуть шаль и положить ее в старую наволочку и запереть в ореховый шкаф, тот самый шкаф, где Регина Рейес прятала деревянную пуговицу Сантоса Пиедрасанты, которую после ее смерти кто-то выбросил с такой же легкостью, с какой Сантос выбил ей зуб. Так же легко кто-нибудь выбросит и коричневый снимок молодого человека в костюме в полоску, наклонившегося к невидимому призраку.