Революция - Дженнифер Доннелли

— Постойте… Джи, а как ты вообще сюда попал? — спрашиваю я. — Аэропорт же закрыт.

— Приехал на машине.

— Из Германии?!

— Да, выехал вчера утром. Поезда забиты до отказа, так что я взял машину напрокат.

— Анди, тебе не попадался мой желтый галстук? — спрашивает отец.

Галстук лежит на спинке дивана.

— Вот он, — говорю я.

Отец выхватывает галстук у меня из рук и одновременно задирает воротник рубашки. Джи выбегает в свою комнату и тут же возвращается, уже в пиджаке.

Я смотрю, как они суетятся, и пытаюсь набраться смелости, чтобы спросить о главном.

— Пап?..

— Что? — отзывается он, затягивая узел на галстуке.

— Так это его сердце?

— Да, — отвечает он.

Нет, думаю я. Нет, пожалуйста.

— Точно? — переспрашиваю я.

У отца что-то не ладится с узлом, он чертыхается, развязывает его и начинает по новой.

— Мы — то есть я и два других генетика — исследовали митохондриальную ДНК образца… ты же знаешь, что это такое, да? Она наследуется только по материнской линии и передается дальше в неизменном виде, тоже по материнской линии, и ее проще отследить, чем ядерную ДНК — которая наследуется от обоих родителей.

— Да, я в курсе, — нетерпеливо киваю я.

— Так вот, мы сравнили митохондриальную ДНК сердца с образцом, полученным от ныне живущих потомков Марии-Антуанетты. Совпадение стопроцентное. Мы также сравнили информацию по сердцу с информацией, полученной из образца волос Марии-Антуанетты и двух ее сестер. Рассмотрели два гипервариабельных сегмента замещенной петли — и обнаружили совпадения с первым сегментом во всех трех образцах.

— И что это значит?

— Что сердце принадлежало ребенку, который по материнской линии связан с семейством Габсбургов. То есть — он из рода Марии-Антуанетты.

— Ты, реально, в это веришь?

— Это, реально, научные факты.

— Но у Марии-Антуанетты было несколько детей. Может, это сердце его сестры или брата?

Джи качает головой.

— Сердце слишком большое для Софии-Беатрисы, которая умерла в возрасте года, — говорит он. — И слишком маленькое для Марии-Терезы, которую в итоге выпустили из заключения. Она умерла уже взрослой женщиной.

— А как же Луи-Иосиф? Старший брат Луи-Шарля? — вспоминаю я. — Он ведь умер в детстве.

— Да, но он погиб еще до Революции, и его похоронили по-королевски. Его сердце извлекли из тела для бальзамирования, такая была традиция. Это значит, что его вскрыли и набили травами. Сердце, с которым мы работали, не бальзамировано. Оно не могло принадлежать Луи-Иосифу.

Моя последняя надежда моргает и чадит, как догорающая свечка.

— У сестер Марии-Антуанетты наверняка были дети! Может, сердце принадлежало кому-то из кузенов?

— Ты имеешь в виду — по линии Габсбургов? — уточняет Джи. Он, кажется, заметил, что я не в себе, и сам начал волноваться. — Но все они жили в разных странах. Предположить, что у кого-то из них похитили сердце, сохранили и переправили в Париж и что на всех стадиях передачи все участники лгали… Анди, это совершенно исключено. В истории нет подтверждений — нет даже намека на такую возможность. Это сердце Луи-Шарля.

— Ты уверен, Джи? Никаких сомнений?

— Никаких.

— Пап, а ты что скажешь?

— Как ученый, я не берусь…

— Представь, что ты не ученый, а? — перебиваю я. Теперь уже все слышат отчаяние в моем голосе. Оно граничит с истерикой, я больше не могу его сдерживать.

— То есть?..

— Представь, что ты просто обычный человек. Хотя бы на минутку.

— Анди, — произносит он, — я не понимаю, почему ты…

— Так у тебя есть сомнения? Чисто по-человечески? — не унимаюсь я.

Отец смотрит на меня с беспокойством и несколько секунд молчит, будто в нерешительности, затем отвечает:

— Если полагаться исключительно на историю, то да, можно сомневаться. Но если полагаться на исчерпывающие научные доказательства, подкрепленные косвенными историческими, — нет. У меня нет сомнений, что это сердце принадлежало Луи-Шарлю. Я в этом уверен и как ученый, и как человек. Прости, Анди. Кажется, ты надеялась услышать другой ответ.

Я чувствую себя опустошенной. Выпотрошенной.

— Доктор Альперс, профессор Ленотр, нам пора, — вмешивается Бертран.

Отец и Джи хватают свои портфели и спешат к двери, но, прежде чем уйти, отец оборачивается.

— Я вернусь после пресс-конференции, часов в семь, — говорит он. — Так что увидимся вечером. Может, сходим куда-нибудь поужинать.

И все, дверь захлопывается. Все ушли.

Я иду за дневником. Там еще одна страница, и где-то внутри меня затаилась еще одна недогоревшая свечка. Одна, последняя.

Есть же шанс, что Алекс спаслась? Ведь после смерти дофина ей уже незачем было устраивать фейерверки и рисковать жизнью. И незачем скрываться. А кровь на странице могла принадлежать кому-то другому. Или, может быть, ее ранили, но не смертельно, ведь такое уже случалось. Возможно, она сумела выбраться и где-то спокойно дожила свою жизнь.

Я в последний раз открываю дневник.