Правда - Дмитрий Быков

Ликвидацию назначили на шестнадцатое декабря и принялись продумывать детали. Дзержинский успел двадцать раз проклясть себя за то, что связался с этой компанией. Заказчики были люди деятельные, нервные, суматошные, противоречивые — настоящие русские! — и никак не желали предоставить все на усмотрение killer’а. По любому вопросу у каждого имелось собственное мнение, они постоянно спорили, мучились сомнениями, пытались все усложнить; чорт дернул Дзержинского сказать им о пристрастии объекта к розовым птифурам — они тотчас за эту ерунду уцепились и настояли на том, чтоб отравить Распутина пирожными вместо того, чтобы попросту его пристрелить, как делают все порядочные люди. Дзержинский долго убеждал их, что яды ненадежны, но в конце концов был вынужден уступить.

И хлопотливая подготовка продолжалась: покупали гири, цепи, кастеты, веревки (такое разнообразие орудий нужно было, чтобы запутать следствие, да и потом заставить историков хорошенько поломать головы); по ночам изнеженными аристократическими руками красили, белили, крепили электропроводку, переоборудуя юсуповский подвал под чайную гостиную, хорошенькую, как бонбоньерка...

— Князь, вы неправильно его держите. Это мастерок, а не револьвер и не бильярдный кий.

— Боже, как воняет эта краска! Неужели нельзя было купить получше?..

— Господа, я натер мозоль. Это ужасно.

— Пан Станислав, а вы неплохо справляетесь!

— Стараюсь, — буркнул Дзержинский. Он назвался Станиславом, потому что чуткий, как кошка, Юсупов сразу угадал в нем поляка.

— Однако я вижу, что вы не из рабочего класса, — сказал Юсупов и улыбнулся, сияя белоснежными зубами. — Кто вы? Признайтесь.

«Знал бы ты, что перед тобою потомок Иоанна Грозного, — небось, не был бы так высокомерен, англоман паршивый, татарская рожа!» — подумал Дзержинский. Он с первых минут общения возненавидел этого холеного, надменного молодчика непонятной национальности, имевшего наглость носить одно с ним имя. Но вслух сказал лишь, пожимая плечами:

— Что за разница? Вы наняли меня для выполнения работы. Я ее выполню. Более ничего вам знать обо мне не нужно.

— Что вы ощущаете, убивая человека?

— Ничего.

— У меня есть предчувствие, что мы о вас еще услышим, — задумчиво сказал Юсупов.

— Я предчувствиям не верю и вам не советую.

— Феликс, Слава, перестаньте болтать чепуху! — воззвал великий князь Дмитрий. — Идите лучше сюда и подержите стремянку.

Наконец долгожданный день настал. С утра спешно заканчивали последние приготовления. Дзержинский впервые перед сообщниками примерил специальный костюм (благодаря навыкам, полученным в Бутырках, он сшил его собственноручно). Это произвело на всех сильное впечатление: Дмитрий ахнул, Юсупов крепко выругался, а Пуришкевич перекрестился и сплюнул через левое плечо. После обеда разбежались каждый по своим делам: Пуришкевич отправился с женой на рынок за продуктами, Юсупов ушел — по его словам — в Пажеский корпус, князь Дмитрий поехал в Царское, а Дзержинский, проследив на всякий случай за своим тезкой и обнаружив, что тот пошел вовсе не в корпус, а в Казанский собор, — вернулся к себе на квартиру, чтобы расслабиться и отдохнуть перед мероприятием.

Несмотря на свои железные нервы, он волновался, что все может пойти наперекосяк: трудно не волноваться, когда у сообщников семь пятниц на неделе... Он так никогда и не мог до конца понять этих русских, и ему не нравилось, что Юсупов поперся в церковь: вдруг ему будет какое-нибудь видение, и он заявит, что вообще не нужно убивать Распутина, а нужно всем расцеловаться, пасть на колени и молиться или делать еще какую-нибудь глупость... Неврастеники, бездельники, белоручки! Даже убить сами не могут. И такой бесполезный народ заселяет шестую часть суши!

В девять он начал приводить себя в надлежащий вид и гримироваться. Обычно это занимало немного времени, но на сей раз грим был сложный, в каком ему в последние годы весьма редко приходилось появляться на людях. Закончив туалет и одевшись так же, как утром во дворце, Дзержинский остался доволен результатом. Можно было не опасаться, что Распутин узнает его. А если и узнает — будет уже поздно. Шаловливое настроение вдруг овладело им: он снял телефонную трубку, вызвал квартиру Распутина и, когда хозяин подошел к аппарату, пискливым женским голоском поинтересовался, не знает ли тот, где и когда состоится отпевание тела покойного Григория Ефимовича. Услыхав в ответ злобные ругательства, он демонически расхохотался и швырнул трубку на рычаг. Пора!

Около полуночи — как уговаривались — он был уже на Мойке. У железных ворот юсуповского дворца топталась темная фигура, в которой он без всякого удивления узнал британского шпиона-литератора: все эти дни бестолковый англичанин всюду таскался за заговорщиками по пятам, полагая, что очень убедительно играет русского забулдыгу-пьянчужку. Дзержинский задержался, насмешливо любуясь тем, как бедняга разведчик, непривычный к русским морозам, припрыгивает и бьет в ладоши, потом спокойно прошел мимо. Он уже совершенно овладел собой. Автомобиль Пуришкевича стоял во дворе — значит, все в сборе...

Поднявшись в кабинет Юсупова, он застал всю компанию, которая к тому времени увеличилась еще на одного человека — доктора-садиста Павлова, знаменитого бесчеловечными опытами на собаках. Он был принят в дело за умение щупать пульс и доставать цианистый калий в неограниченных количествах. Дзержинский не противился этому из тех соображений, что большое число участников позволяло лучше скрыть его собственный вклад в дело.

— Vous voila! — сказал Юсупов. — Отлично выглядите, пан Станислав. Однако вы не пунктуальны. Мы вас уж пять минут как ждем.

— Я наблюдал за нашим шпионом, — ответил Дзержинский. Он вообще-то любил, чтоб его ждали, и старался нигде не появляться без пятиминутного опоздания.

— Как он там? — участливо осведомился Дмитрий Павлович.

— Мерзнет.

— Может, распорядиться, чтоб ему выслали чаю?

— Тогда уж лучше пригласить его прямо сюда, — сказал Пуришкевич. — Я давно предлагал вам, господа, втянуть его поглубже в наше дело.

— Why not? — меланхолично отозвался Юсупов.

— Как, князь? Вам уже не жаль, что Британия окажется замешанной в международный скандал?

— Жаль. Бедная Британия... Но Россию жаль больше... («Казань тебе жаль, Чингисхан крашеный, — насмешливо подумал Дзержинский, — эх, недорезал вас Иоанн Васильевич...») И потом, все равно каждый дворник в Петрограде знает, кто такой Моэм и зачем он сюда приехал.

— Нет, — сказал Дзержинский. — Я категорически возражаю. Это может погубить все дело. — В действительности ему просто хотелось, чтобы дурак англичанин хорошенько промерз и, быть может, скончался, подхватив инфлуэнцу.

Заговорщики нехотя согласились с его доводами. Все встали с кресел и, пройдя через тамбур, спустились по витой лестнице в подвал и не без удовольствия оглядели творение своих натруженных рук. Сводчатая комната выглядела соблазнительно и уютно. В большом камине, украшенном прелестными безделушками, ярко пылал огонь. Круглый чайный столик был уставлен аппетитной снедью. В задней половине комнаты размещались мягкие кресла и диван, на полу лежала громадная шкура белого медведя. На другом столике стояли бутылки с винами и несколько рюмок. Рюмки были темного, непрозрачного стекла, поскольку в них предполагалось заранее налить раствор яда. В общем, все было великолепно. Правда, картофельный запах не удалось вывести до конца, но это пустяк. Григорию могло почудиться в нем что-то родное.