Кошмар в Берлине - Ганс Фаллада

Ее подхватили все остальные.

— Будем надеется, что нам не достанется, — сказал Пиннеберг.

— С меня хватит, — резко ответил Шульц. — Не хочу, чтоб меня при всех козлом называли! Вот возьму и Марию ребенком награжу и брошу. — Его губы скривились в злобной усмешке.

Его поддержал здоровяк Лаутербах:

— Вот бы подстеречь его как-нибудь ночью, когда он напьется, и надавать ему в темноте. Сразу шелковым станет.

— Слова все это, что мы ему с вами сделаем, — заметил Пиннеберг. — Работяги правы. Мы трусы.

— Ты, может, и трус, а я точно нет, — возмутился Лаутербах.

— И я не трус, — поддержал его Шульц. — Мне и самому эта лавочка уже опостылела.

— С этим надо что-то делать, — предпринял Пиннеберг первую попытку. — Разве он не разговаривал с вами сегодня утром?

Все трое в каком-то замешательстве устремили друг на друга недоверчивые взгляды.

— Слушайте, — продолжал Пиннеберг, ему было уже все равно, что они подумают. — Сегодня утром он мне все уши прожужжал о своей Марии, все нахваливал ее. А еще чтобы я к первому числу решил, самому мне уволиться или ждать, что он меня уволит. Это как-то связано с Марией — но я и сам не понял, как.

— Со мной он тоже говорил. Видите ли, из-за того, что я нацист, говорил, у него могут возникнуть проблемы.

— А со мной о том, что я по бабам бегаю.

Пиннеберг сделал глубокий вдох и спросил:

— И что?..

И они наперебой затараторили.

— Что «и что»?

— Сами-то вы что намерены ответить ему первого числа?

— А что тут ответишь?

— Ну, на Марию вы согласны?

— Это исключено.

— Пусть лучше увольняет.

— И тогда уж…

— Что «тогда уж»?

— Тогда мы трое можем сговориться.

— Это как?

— Например, дадим друг другу слово, что наотрез откажем Марии.

— Да не станет Эмиль даже заговаривать об этом, не полный же он дурак.

— Но не сможет же он только из-за Марии нас уволить.

— Вот и давайте условимся: если он уволит одного, остальные сами уволятся. Но только слово сдержим.

Лаутербах и Шульц задумались, прикидывая, чем каждый рискует и стоит ли давать такое обещание.

— Троих же он не уволит, — не унимался Пиннеберг.

— Вы правы, — согласился с ним Лаутербах. — Он не пойдет на это. Ладно, обещаю.

— Я тоже, — сказал Пиннеберг. — А ты, Шульц?

— Согласен.

— Кончай перекур! — взревел Кубе. — Ну что, господа, поработать не желаете?

— Значит, решено?

— Слово даю!

— Честное слово!

«Господи, вот Барашек обрадуется, — подумал Ханнес. — Целый месяц можно не волноваться». И троица направилась к весам.

* * *

Пиннеберг вернулся домой около одиннадцати вечера. Барашек уже спала, свернувшись клубочком в углу дивана. Лицо у нее было как у заплаканного ребенка, на веках еще не просохли слезы.

— Господи, наконец-то! Я так испугалась!

— Ну и чего ты испугалась? Что со мной такого могло случиться? Пришлось работать сверхурочно, такое счастье выпадает нам два раза в неделю.

— Я и правда сильно испугалась! И ты, должно быть, есть хочешь.

— Не то слово как. А что это у нас за запах?

— Не понимаю. — сказала Барашек и повела носом. — Боже! Мой гороховый суп!

Они стремглав бросились в кухню. Вонючий дым щипал им глаза.