Великая Мечта - Андрей Рубанов

Он вежливо поздоровался с охранником и показал пропуск.

– Как дела?

– Нормально, – вежливо ответил секьюрити. – А у вас?

– Не твое дело. Не болтай, а давай работай. Собеседник в черном был лет на десять старше Юры и счел нужным оскорбиться.

– А ты мне не груби, – покраснев, произнес он. – И не указывай.

Юра цыкнул зубом. Он чувствовал возбуждение и наслаждался сознанием того, что может, если только захочет, тут же, начиная со входа, инициировать процесс разрушения всей этой гнилой конторы, возглавляемой гнилым человеком. И чем большее отвращение овладевало им, тем обаятельнее делалась его улыбка.

– Что значит «не указывай»?! Надо будет – укажу, расскажу и на жопу посажу, понял? Где тут лифт?

– Сам найдешь! – с ненавистью бросил оппонент.

– Ладно. Будем искать.

Пошагал дальше. Развлекаясь, подставил плечо под проходящего мимо субтильного паренька в громко скрипящих ботинках – очевидно, одного из клиентов банка, – тот жалобно, несколько по-заячьи, вскрикнул и уронил свой кейс. Рассыпались какие-то бумажки, и Юра с наслаждением наступил в них. Развязно воскликнул:

– Извините! Случайно вышло.

– Осторожней надо быть!

– Спасибо за совет. Важные документы, да?

– А как вы думаете? – возопил клерк.

– Ага. Так ежели в твоем чемоданчике важные документы – держи покрепче свой чемоданчик!

Не найдя, что ответить, паренек упал на колени и стал подбирать испещренные синими оттисками печатей листы, а Юра стоял над ним, намереваясь перешагнуть и тем окончательно унизить незнакомца. Неизвестно, что бы еще натворил гость из прошлого, – но тут подоспел я. Регбийным приемом ударил корпусом в корпус. Его восемьдесят пять килограммов сопротивлялись, но мои шестьдесят пять обладали большей кинетической энергией. Он был весел, я же – разъярен, и тем победил. Схватил за локоть, оттащил, замахал оскорбленному клерку пятерней.

– Ради Бога... Умоляю... простите... Тяжелый день... Нервишки сдали...

На мое счастье, уже приглашающе раздвигались двери лифта. Из кабины совершало исход нечто стройное, юное, благоухающее, с талантливо подкрашенными пушистыми ресницами.

– Подожди, – друг едва не хохотал, – подожди! Смотри, какая девчонка!..

– Заткнись! Заткнись! – диким шепотом заорал я, и мы сбежали с места событий, оставляя за спиной недоуменные и возмущенные лица.

Сгинь, угомонись, исчезни. В подсознание, в могилу, в девяносто первый год.

Вошел в лифт. Конечно, на пятый этаж можно – и нужно, для общей тренировки, – подняться по лестнице, но силы вдруг покинули меня. По телу пробегала крупная дрожь. Ноги подгибались.

Надо было все же опохмелиться. Зря я пошел сухим на серьезный разговор.

Впрочем, это еще вопрос – надо ли идти сухим на серьезный разговор. Мне известны случаи, когда на серьезные разговоры люди приезжали капитально пьяными, либо обкуренными, или унюханными, или даже втертыми героином. Как правило, в бригаде, подъехавшей на стрелку, все, кроме одного, были трезвы, мрачны и помалкивали, зато последний – лидер и исполнитель распальцовки – мог употреблять кайф даже и прилюдно, в процессе беседы... И ничего – разговаривали. Кстати, очень серьезно. Это первое, а второе – самые серьезные разговоры, как известно, ведутся не в офисах, в рабочее время, а ближе к одиннадцати часам вечера, в отдельных кабинетах престижных ресторанов, под обильные возлияния «Чиваса» и «Хеннесси».

Сам я четыре года назад, в сладчайшем московском мае, однажды был вызван на чрезвычайно судьбоносную беседу. Базар шел, конкретно, за триста тысяч долларов. Тогда, как и теперь, это была весомая сумма. Имелся у меня старинный должничок, некогда друг и обожаемый компаньон, Михаил Николаевич Мороз, однажды растворившийся в тонком воздухе со всеми деньгами, – и вот его разыскали и привезли в Москву. Деньги стребовать.

Понятно, я разволновался, принял душ и облекся в лучшие одежды. Мне порекомендовали сидеть в определенный час в некоем баре некоего кинотеатра; далее прибудет человек и доставит меня к месту стрелки. Ладно, сел я в назначенном месте, оправил слегка болтающийся пиджачок, заказал зеленый чай и стал ждать. В моих карманах покоилось порядка шестидесяти или семидесяти рублей наличными российскими ассигнациями, то есть около трех долларов. А разговор предстоял за триста тысяч.

Прибыл гонец – ужасно адекватный пацан, весь на флегме. Он изучил меня бесцветными глазами наглухо аморального человека и произнес:

– Слушай, брат, тебя трясет.

– Волнуюсь, – совершенно честно признался я.

– Базар будет тяжелый, – сообщил адекватно-аморальный чувак. – Волноваться на таком тяжелом базаре – неправильно. Накати-ка граммов сто водки. Тебя отпустит. Реально рекомендую.

– Прости, братан, – ответил я мрачно. – Предпочту я на важный разговор приехать конкретно трезвым, чтобы глаза мои всякое мельчайшее движение ловили, а уши всякий незначительный звук фиксировали. И вообще, там вопрос за триста тонн, судьба моя решится. Подъехать на мероприятие будучи пьяным – значит, проявить неуважение к тем, кто все организовал...

Паренек помотрел на меня с интересом, которого я никогда не забуду, погрузил в свою машину и отвез на разговор, где должничок Михаил поспешно признал свою неправоту, обещал все вернуть, переночевал у хозяина дома, после чего опять скрылся. Что поделать – есть такой талант у человека. Убегать. К слову, до сих пор бегает...

Вслед мне в зеркальную кабину упругой рысью вбежал некто щуплый, превосходно одетый и сладко пахнущий. Теребя в холеных пальцах записную книжку, он прижимал к уху телефон наипоследнейшей модели и вещал плотным самоуверенным баритоном:

– А мне эти траблы – без мазы, ясно? Я хочу, чтобы ты всегда делал, как я тебе велю, ясно? А я тебе говорил реально вчера, что все форварды хеджируются по умолчанию! Иначе весь минус возьмешь на грудь, лично. Все, я отрубаюсь. Сейчас к боссу забегу – и на маникюр. Вечером у меня самолет. Но перед вылетом – я тебя наберу, и ты мне доложишь, как разрулил ситуацию!

– Горохов, – сказал я, – это ты, что ли?

– Я, – ответил Горохов после небольшой паузы. Зеркала в лифте имелись и на правой, и на левой стене, образуя, во взаимном отражении, бесконечную перспективу. В ней размножились двое: прилизанный банковский функционер в тонких очках и его визави с синяками на отекшей морде.

– Тебя и не узнать, – искренне произнес я.

– Тебя – тоже.

– Плохо выгляжу?

– Как-то ты... – Горохов замялся, – в лице прибавил.

– Опух, – объяснил я. – Алкогольная отечность. Бухаю.

– Это очень вредно.

– Послушай, а на каком языке ты только что разговаривал?