Банджо и Сакс - Борис Евсеев

Она шла с веночком желтых кульбаб на голове, и с губ ее слетали прозрачно-туманные, огненные капли. Почти такие же, как и те, что я видел в саду утром.

– Мы – ромалы, – услыхал я и разлепил сплющенные намертво веки. Это вынырнул у меня за спиной «дурацкий учитель», в городском пиджаке и длинных-предлинных трусах. – Они – Дада и Дула. Им по одиннадцать лет. Она – Ружа. Ей всего десять. А она… Она… Ладно, не буду говорить… А я… Я Архипкой зовусь. А ну гэть отсюда! – накинулся вдруг Архипка на девочку Ружу.

Ружа недовольно отошла.

– Во, – сказал Архипка, – гляди.

Он медленно выдвинул из-за спины и подбросил на ладони немаленького, с боков гладко ощипанного, а на макушечке в плотных седоватых иголках ежа.

– Они хотели сварить, съесть! А я не дал! – крикнул Архипка, одной рукой расстегивая, а потом опять застегивая пиджак.

Ежа было жалко до слёз. Увидав это, Архипка сунул ежа в торбу, болтавшуюся у него над коленом и сказал:

– Ладно, чего там. Иголки новые отрастут. А ты не плачь! Смейся!.. Скажи «Дула», – вдруг резко обернулся он к одному из братьев.

– Ну, Дула, – недовольно протянул тот.

– Шоб тебя раздуло! – радостно крикнул Архипка. – А теперь ты. Скажи «Ружа», – тыкнул он пальцем при виде ежа опять к нам подступившую девочку.

– Ружа…

– Моей жопы хуже!.. Ладно… Счас… Счас я вам

такое покажу! Все умрёте!

Высоко подбросив и поймав путавшуюся меж ног торбу с ежом, Архипка кинулся к небольшой роще акаций.

– Пашли, купнёмся, – сказал неразговорчивый Дада.

– Холодно же. Март еще. И глубоко там, наверное…

– Ху-гу-гу! Та там – горобцу по яйца! – вмешался словоохотливый Дула. – И тепло уже! Мы тебя воду греть научим. Ну! Рака тебе поймаю. А не пойдешь… Не пойдешь…

– А это что за речка? – вспомнил я про свою любовь к географии.

– Речка? Речка, как речка. Кошевая.

Я мысленно ужаснулся, потому что понял: меня занесло куда-то к чёрту на кулички, за Арнаутку, а может даже в саму Нефтегавань. То есть туда, куда никто из моих школьных приятелей даже с родителями никогда не ездил!

Минуя шатры, двинулись мы к реке.

Вдруг из кизячно-серого новенького шатра раздался истошный визг и крик. Я остановился, как вкопанный: дикий чужой мир с каждой минутой пугал меня все сильней. Я даже собрался сесть на землю и опять закрыть глаза, – лучше уж увидеть нестрашных Ховалу и Похвистня, – но Дада и Дула вмиг подступили с кулаками:

– А ну пашли!

– Я те счас глаз на противогаз…

Я не двигался с места.

Тогда разговорчивый Дула сказал:

– Та ты не дрейфь. (Крики и визг раздались снова). Это Баро Мануш мать свою бьет.

– З-з-зачем? – еще сильней испугался я.

– Ха! «З-з-зачем, з-з-зачем». Бьет, значит надо. Жинка у него молодая. От он мать бьет, а жинку учит.

– З-з-зачем так учить?

– Ну шо ты заладил как сорока Якова одно про всякого? Учит, шоб не гуляла.

– Пусть с нами пойдет погуляет, – сказал я совсем сбитый с толку.

– С нами! Буга-га! Та у тебя ж еще пыська не выросла! У нас все дядьки в город подались. И она з ими хотела…

Из рощицы акаций снова показался Архипка. Он что-то кричал по-цыгански и быстро шел, почти бежал к нам.

– А это кто – Баро Мануш? – спросил я, ступая навстречу Архипке.

– Та! Карла-Марла тутошний! Ну, по-нашему – «большой человек». Зовут его Варул, а он требует, шоб его «Баро Мануш» звали. А сам – дурак дураком. Борода только как у Карлы-Марлы. Та ты не бойсь! Он только мать свою лупцует. А парней боится.

– Надо милиционера позвать, чтобы мать бить запретил.

– Цыц ты! Все одно – будет бить. А милиционэры сюда не ходят.

Тут «Баро Мануш» – черный до синевы, налитый жиром, бородатый – выволок из-за шатра полуголую старуху с отвратительно длинными, как поленья, грудями, придавил ее к земле, потом ударил ногой. Старуха булькнула нутром и уже чуть тише запричитала по-цыгански.

Архипка постарался переключить мое внимание: приобняв за плечи, развернул в другую сторону.

– Они меня не любят! – зашипел мне в ухо «дурацкий учитель», и повел головой сперва в сторону новенького шатра, а потом туда, где стояли Дада с Дулой. – Говорят – не цыган я! А я цыган, цыган! Только красть лошадей не желаю. Не интересно мне. Я самолеты люблю! Даже имя хочу себе переменить: Авиахим буду! С таким именем летать легко. Только кто ж меня в летное училище возьмет?.. А?.. А они, остолопы, самолетов боятся! Зарываются в тряпьё, когда те летят. А сами, и старые и малые, только и могут – чимиргэс гнать.

– Это самогон, что ли? – Как третьеклассник, уже вполне разбирающийся, что к чему, спросил я смелей.

– Та не! Самогон – то чистяк! А чимиргэс – то с дурманом. А тебя как зовут, хлопчик?

– Борислав.

– Стой тут, Борислав. Я тебе счас настоящий пропеллер вынесу!

Архипка снова, в который раз уже, убежал. Зато черный до синевы, голый по пояс и в широких украинских шароварах Варул двинулся в нашу сторону. При этом он так свирепо поблескивал белками глаз, что я ухватив за руки близнецов, стал сам их подталкивать вниз, к реке.

– Борислав!.. Борисла-а-а-в! – вновь услыхал я мамин голос. Но лишь досадливо отмахнулся: мамы в этой дикой глуши быть не могло.

Втроем, друг за дружкой, шли мы к речке Кошевой.

Оглядываясь, я видел: петляет меж кострами с громадным красным пропеллером в руках, а потом стоит с ним в обнимку, словно не зная, что с этой штуковиной делать, «дурацкий учитель», Архипка. Смеется и показывает на Архипку пальцем толстый Варул. Вползает на корячках обратно в новенький шатер косматая мать Варула.

Грозный и страшный мир этот – пугал меня и притягивал. Казалось, еще минута, и я поверну обратно, схвачусь за лопасти Архипкиного пропеллера, вкрадусь в шатер, найду девочку Ружу, ущипну её за щёку, навсегда прижмусь животом к странному лугу…

– Борислав! Борисла-а-у! – Это уже не мама. Это высокая и подтянутая учительница физкультуры, похожая на тайно прячущуюся, в нашем саду, может существующую, а может и нет, сеющую искрами и маленькими молниями Ховалу. – Борисла-у! Сию минуту – в школу!

Мы шли к реке, и мне отчего-то казалось: теперь не цыганчата Дада и Дула ведут меня вниз по лугу. Ведет и уводит мое странное и прекрасное, ни на чье в мире не похожее имя! Имя, которому обязаны помогать кукушка и явор, виноград и Ховала…

– А давайте, ребя, в кузницу на чуть завернем? – Словоохотливый Дула показал куда-то вправо, на изгиб реки.

У изгиба – сразу я его не приметил – вытянулась над водой завалившаяся на один бок кузница. Рядом дышлами вверх торчали две арбы, ржавели какие-то сеялки-веялки. Из дверей кузницы время от времени полыхало огнем, искры вырывались и через разобранную в одном месте крышу.