Имбирь и мускат - Прийя Базил

— Хаи… хаи. Найна… Найна?

Голос матери пробился сквозь ее сон. Пошатываясь, она добрела до выключателя и еще до того, как загорелся свет, догадалась, почему Сарна ее разбудила: тяжелый железистый Мускат ударил в ноздри. У мамы опять случилась катастрофа.

Найна быстро и незаметно, как заправская медсестра, вытащила из-под Сарны грязную простыню и наполовину застелила свежую. Она не могла не отметить, какое дома старое и застиранное белье по сравнению с хрустящим больничным. Ветхое тряпье отказывалось загибаться под матрас. Пытаясь его разгладить, Найна подумала, что простыни своенравны — как их хозяйка.

— Мама, тебе придется ненадолго сесть, пока я не застелю постель, — прошептала она.

— А-а-а-х… — слабо застонала Сарна.

— Всего на одну секундочку. Давай я тебе помогу. — Найна подхватила сбоку, чтобы той было проще подняться.

— Я не могу сидеть. Не могу. — Даже мысль о том, чтобы нагрузить нижнюю часть своего тела, приводила Сарну в ужас. Неделю назад она перенесла очередную операцию.

— Хорошо, хорошо! Просто приподнимись, чтобы я могла подстелить под тебя.

Найна бережно перевернула маму на бок, и уже через несколько секунд та снова легла на место.

Сарна закрыла глаза и облегченно выдохнула. На Найну навалилась смертельная усталость. Вся процедура не заняла у нее и десяти минут, но забрала последние силы. Упав на груду покрывал и одеял на полу, служившую ей постелью, она вновь спросила себя, зачем приехала к Сарне. После смерти Притпала она навешала маму чаще, чем обычно. И хотя каждый раз Найна чувствовала, что нужна ей, уезжала она в расстроенных чувствах: Сарна так ни разу и не произнесла заветных слов «Спасибо, доченька». Нет, она принимала заботу Найны как должное. Даже думала, что та рада подсобить: «Бедная Найна, детей у тебя нет, мужа нет — ты, наверное, чувствуешь себя бесполезной. Хорошо, что ты можешь иногда помогать мне, да? Бывать с семьей?»

Сарне только что сделали операцию от ее «повышенной чувствительности». Она мучилась этим уже много лет — «с тех пор как родила первого ребенка». Неясно, кто считался ее первым ребенком: Найна, Пхулвати или Пьяри, но Найна всегда чувствовала за собой вину. Найна знала, к чему могут привести неправильно принятые роды, и ей было больно при мысли о том, что Сарна разрешалась от бремени в отвратительных условиях. Она часто представляла себе, как ее грубо и торопливо выдирают из материнского чрева, и догадывалась, что мама никому не рассказала о тех родах — ей было стыдно.

Найна имела слабое представление о причинах Сарниного недуга, хотя о его симптомах знала все. Сарна делилась кошмарными подробностями своей болезни только с ней. Это были не только случайные пуки в общественном месте — Сарна давным-давно научилась не стыдясь портить воздух. Бесшумные атаки обонятельного характера позволяли ей сохранять спокойствие где угодно. Все вокруг задерживали дыхание или убегали из комнаты, а Сарна была невозмутима и словно не замечала Муската, ибо «газовый» закон гласит: «Кто ухнул, тот и бухнул». Прочие унижения, которые ей приходилось сносить из-за своей «чувствительности», не замечать было сложно.

— Ты не виновата, мама. Такое бывает и у других женщин, у многих еще хуже, — часто успокаивала ее Найна. Сарна предпочитала мнить себя единственной, на чью долю выпало столь тяжкое испытание.

— Никому не может быть хуже, чем мне! У меня скоро все органы откажут. Сердце, легкие, почки… Только Вахегуру знает, что будет дальше.

Найне так и хотелось спросить: а как же правда? Ей не пришло в голову, что Сарнина хворь и была выражением этой правды. Тело — самая явная улика. Оно выдаст все, чем терзается разум.

Сидя на полу в ту ночь, Найна никак не могла пробудить в себе добрые чувства к Сарне. Она злилась и все равно хотела заслужить любовь собственной матери. Зачем? Всю жизнь она обходилась без нее, так почему сейчас ей понадобилось признание больной женщины?

Сарна издала стон, и глубокая морщина прорезала ее лоб. Было почти пять утра, уже вставало раннее летнее солнце. Оно прокрадывалось в комнату сквозь щель в шторах и дразнило стены желтым шепотом.

— Болеутоляющее можно будет принять через час, — сказала Найна.

— Не строй из себя врача! — отмахнулась Сарна. — От одного часа ничего не изменится.

— Изменится.

— Ох, ты, видно, хочешь, чтоб я страдала!

Найна уже привыкла к шантажу. Обычно она не обращала внимания на подобные слова, но сегодня они привели ее в ярость. Она вскочила и закричала:

— Как ты можешь так говорить? Неужели ты думаешь, что я хочу причинить тебе боль? Для этого ты каждый раз умоляешь меня приехать — чтобы от моей заботы тебе стало хуже?!

Удивленная смелым выпадом, Сарна предостерегающе подняла руку.

— По-твоему, я неделями сплю на жестком полу, подтираю за тобой кровь и дерьмо, купаю, одеваю, кормлю, чтобы ты страдала?

— Ах, помолчи! — Громкий голос Найны бередил ее рану: каждое слово точно кинжал.

— Я за тобой ухаживаю, как мать за больным ребенком!

Сарна поморщилась. Она не знала, чего ей больше хочется: закричать или расплакаться.

— Хватит. Негоже так разговаривать, — проговорила она.

Найна упала на колени и закрыла лицо руками, словно молящийся в церкви, который пытается заключить со Всевышним последнюю сделку.

— Значит, я только на это и гожусь? Подтирать за тобой? Всю жизнь мне доставались жалкие обрезки, остатки тебя! Неужели я и дальше буду заботиться о твоем больном дряхлом теле? Любить сухое затвердевшее сердце? Выслушивать жестокие слова?

Лицо Сарны по-прежнему искажала гримаса боли.

— Мама, почему ты не скажешь, что я твоя дочь? Прошу! Пожалуйста, скажи, скажи!

Сарна закрыла глаза, слезы заструились по ее щекам.

— Я всегда мечтала услышать от тебя только эти слова, больше ничего! Пожалуйста, произнеси их хотя бы раз!!! Позволь мне одну секунду побыть твоей дочерью. Понять, каково это. Я больше ни о чем не прошу!

Сарна посмотрела прямо на Найну. Сквозь боль, усталость и печаль она прошептала:

— Да, бети. Да, ты моя дочь.

Мир не переменился от этих слов. Сердце Найны не взорвалось радостью, у нее не выросли крылья. Казалось, все замерло: шторы, только что трепетавшие на легком сквозняке, застыли в воздухе. И две женщины, которые всю жизнь томились от любви друг к другу, тоже оцепенели. Ни одна из них не протянула руку для объятия. Мать и дочь лишь склонили головы и молча проливали слезы — каждая оплакивала свое горе. Слова правды, каких бы титанических усилий они ни стоили, не всегда могут исправить положение. Перемена случится тогда, когда истиной начнут жить.