Пятая Салли - Дэниел Киз

В глазах Роджера сверкнули слезы. Невыносимо захотелось обнять его, но я не посмела. Иначе он бы не выговорился до конца.

– Линетт первой заметила перемену. Она чуткая была, нежная, трепетная. Когда стало ясно, что я больше не могу заниматься с ней сексом, она во всем обвинила себя. Слова любви, не подтвержденные действиями, не убеждали Линетт и не удовлетворяли ее желаний.

Теперь ты видишь, Салли? Линетт не совершала самоубийства. Я ее убил. Все равно что собственными руками петлю на ее горле затянул, сам табуретку выбил у нее из-под ног. Я это сделал. Потому что я – мошенник. Полый человек, притворяющийся живым и теплым.

Я взяла его руки в свои и усадила рядом с собой на диван. Роджер не сопротивлялся.

– Хорошо, что ты мне все рассказал. Ты прав: душевнобольного невозможно обмануть. Мы, Роджер, чувствуем, когда врач изображает заботу. Но мы чувствуем и кое-что другое, а именно: когда врач пытается скрыть чувства, по его мнению, несовместимые с врачебной этикой.

Роджер попытался возразить; я закрыла ему рот ладонью.

– Послушай меня, милый. Может, ты действительно перегорел. Но это было давно. Все изменилось. Я знаю, я тебе не безразлична. А раз ты способен на чувства к одному человеку, значит, ты не полый. Ты живой и теплый. Ну-ка, посмотри мне в глаза и скажи – если, конечно, у тебя язык повернется, – что не любишь меня.

Он качнул головой.

– Ты права. Я люблю тебя.

Я погладила его по щеке.

– А если так, и если разум и тело – одно целое, значит, ты можешь проявить свое чувство ко мне и на физическом уровне.

– Салли, не надо…

Я стала целовать его нежно-нежно. Расстегнула его рубашку, коснулась губами ямки на горле. Роджер вздрагивал от моих поцелуев, разрывался между боязнью фиаско и чувством вины в случае, если все получится. Я стала медленно его раздевать, и тут он буквально набросился на меня, сорвал блузку. Тогда я отстранилась, к большому удивлению Роджера.

– Давай не будем спешить, милый. Пусть все происходит постепенно. Пока просто полежим, пообнимаемся…

Мы касались друг друга еле-еле. Мое тепло из кончиков пальцев перетекало к Роджеру, и тот же эффект имели его несмелые ласки. Он целовал мне грудь, гладил бедра. Скоро мы с ним добились эрекции.

– Салли, – шептал Роджер. – Как давно я этого не испытывал. Только нам нельзя…

– Можно. Я – настоящая, цельная. И ты тоже сейчас станешь настоящим.

И он вошел в меня, и я его приняла. Но в тот же миг возникла аура. Я сцепила ладони за головой Роджера, стиснула пальцы. Боль пульсировала в основании черепа. Каждый рывок его тела отдавался в голове, будто мой череп был ступкой, а мозг – субстанцией, которую требовалось истолочь.

Мне хотелось вопить, но я знала – вопль и даже стон спровоцируют фиаско, которое нанесет Роджеру чудовищную моральную травму. Я вопила мысленно, стискивала пальцы, боролась с головной болью, грозившей расколотить мой череп. «Нет! Оставь меня в покое! Я должна стать цельной личностью!»

Роджер любил меня, и я отвечала на его ласки, захлебываясь от боли. Когда все кончилось, он нежно меня поцеловал. Я расцепила пальцы, и тут-то боль завладела мною. В мозгу раздался знакомый визг, эхо оттолкнулось от стенок черепной коробки. И я вспомнила ту, о которой давно забыла, и больше не могла ей противостоять.

Джинкс вырвалась с диким визгом.

Волосы у нее были как змеи, а взгляд, наверно, мог обратить в камень. Джинкс бросилась на меня, подобно исчадию ада, и выбила, точно драгоценный кубок, ощущение реальности из моих рук. Мир стал оптической иллюзией. Только что я была амфорой, вместилищем любви Роджера – и вот расщепилась на два профиля, уставившихся друг на друга. Джинкс подмяла меня. Завладела ситуацией. А мне оставалось смотреть со дна черной бездны, слушать, чувствовать ее черной душой.

Джинкс взглянула на немолодого доктора, что держал ее в объятиях, и плюнула ему в лицо.

Доктор вскинул руки для защиты от плевка, и Джинкс прошлась острыми ногтями по его кисти, затем схватила доктора за волосы и давай пинать его, лягать, колотить, визжа и вращая глазами.

– Ах ты ублюдок! Старый пачкун! Выродок! Лапы свои грязные убери! Сукин сын! Я тебе глаза сейчас выцарапаю! Я тебя задушу!

Обнаженная, Джинкс рванула в кухню и вернулась с ножом для разделки мяса. Нет, во второй раз паршивец психиатр от нее не уйдет! А когда он испустит последний вздох, когда захлебнется собственной тухлой кровью, Джинкс получит полную свободу. Тело будет в ее распоряжении, и разум тоже, и вся жизнь. Она начнет кровавую миссию. Неуязвимая, она станет умертвлять направо и налево, за дело и просто так, безжалостно и быстро. Полиция ее не поймает, отвечать за содеянное придется другим. То есть другой. Сукин сын слил трех альтеров, осталась только четвертая Салли. Эту Салли и накажут, а Джинкс никому ни за что никогда не поймать.

Но прежде будут прах и кровь. Кровь Эша^[33].

Эш глядел на нее из дверного проема. Штаны успел натянуть, урод. Сгреб подушку с кожаного кресла. Значит, они будут драться! Джинкс стащит кожу с Эшева трупа и приколотит эту кожу к стене, прямо над кроватью. Нет, не с трупа. С живого Эша. Джинкс хочется услышать, как он воет, вопит и хрипит. Пусть просит пощады – Джинкс будет неумолима. Эшева душонка, едва покинет его грязное тело, отправится прямиком в ад.

– Я хочу, чтоб ты мучился! – взвизгнула Джинкс. – Чтоб ты сдох в мучениях!

И размахнулась ножом. Лезвие пропороло подушку.

– Джинкс, прошу тебя, успокойся, – произнес Эш. – Давай поговорим.

– Ага, разбежалась! Ты словами убить можешь! – прохрипела Джинкс. – Ты свои словеса людям в глотки запихиваешь. Ты и жену свою задушил, ты ее на веревке из словес вздернул, а веревка на дереве познания болталась. Словоблудник! Ты слова не только изо рта изрыгаешь, а еще кое из чего! Они у тебя липкие, через них можно сифилис подцепить. Они убивают тайными смыслами и ложью. Ложью! Ложью!

– Твоя ненависть ко мне понятна, Джинкс. Только имей в виду – нож проблемы не решит. Нож – не ответ.

– Значит, нож – вопрос. Острие правды.

Джинкс кромсала и резала, полоснула ножом по груди Эша, окровянила его пальцы, и он выронил подушку. И вдруг, неожиданно, перестал пятиться и бросился на Джинкс. Она успела ранить его в плечо, ткнула дважды, и только после этого Эш вырубил ее ударом в ухо и надавил коленом на запястье, заставив выпустить нож. И впился пальцами Джинкс в горло.

– Тварь! – рычал Эш. – Сама нарвалась! Тебе не жить! Да ты и не живешь! Тебя вообще не существует! Ты – кошмар из ада!

Боли не было, только пальцы Эша давили на горло, и голова кружилась от удушья. Свет померк, лицо, склоненное над Джинкс, расплылось. Чтобы не умереть, ей придется покинуть захваченное тело. Пускай умирает Салли. Пускай Эш ее задушит, а когда она сдохнет, Джинкс будет свободна, а Эш так истерзается, что покончит с собой.