Киномания - Теодор Рошак

Я продолжил, желая выжать из Орсона все, что можно.

— Я видел только отдельные куски. Каслу хоть в каком-то виде удалось довести это до конца?

— Да нет, — ответил Орсон, — Он сделал черновой монтаж того, что ему было нужно в части «непристойных обрядов», — этакий винегрет из того, что они с Зипом успели отснять в Юкатане. Жуткие индейские обряды, пьяные заклинания. И конечно, стержневая сцена — танец Ольги с мечом. Вообще-то дьявольски ловкий контрастный монтаж из такого ограниченного материала. Не больше трех-четырех минут, но от ужаса волосы вставали дыбом. У бухгалтеров, я хочу сказать. Мы знали: если в администрации дознаются, что на уме у Макса… но они так и не дознались. К тому времени картина уже была мертва. — Он помолчал, вспоминая, — Вот что было странно. Для Макса эти сцены были очень важны. То есть для него это была не обычная дребедень, не мумбо-юмбо какое. Он хотел, чтобы это было… как бы по-настоящему. Настоящий обряд жертвоприношения.

Время давно уже перевалило за два часа ночи, но в душной, как парилка, квартирке Клер не становилось прохладнее. Балахон Орсона стал его второй вспотевшей кожей — целиком прилип к нему. К этому времени он уже выпил столько коньяка, что взор у него затуманился, а красноречие стало давать сбои. Вечер быстро шел к завершению, но у меня оставался еще один вопрос, и я не собирался упускать такую возможность.

— А о сиротах Касл вам ничего не говорил?

— О сиротах? — Брови Орсона задумчиво нахмурились. — Теперь, когда вы спросили, что-то мне вспоминается… Это какой-то религиозный орден, да? Они брали брошенных детей. Да. «Сиротки бури». Я помню, потому что у Гриффита было кино с таким названием{231}. Верно я говорю?

— Это религиозная организация, — ответил я. — Кажется, они руководили сетью детских приютов. В одном из них Воспитывался Макс. Там-то его и научили снимать кино. Были и другие дети, которых обучали работать в кино. И не только в этой стране.

Орсон оживился — он вспомнил.

— Две такие жутковатые пташки. Близнецы. Как же их звали?

— Рейнкинги.

— Да, точно. Они появлялись на вечеринках у Макса. Монтажеры. Абсолютно немые — никогда слова от них не услышишь. Макс их представил, как Сироток бури. Считалось, что они первоклассные монтажеры. Макс посоветовал держаться от них подальше. Бог знает почему.

— А об этой религиозной организации он вам не говорил?

Орсон покачал головой.

— Только под конец — на премьере «Кейна». Он утащил меня в уголок, сказал, что решил отправиться к сиротам за деньгами. Куда-то в Европу. Уж не в Швейцарию ли?

— Верно. В Цюрих.

— Он был уверен, что они дадут ему денег на «Сердце тьмы». Этого я не понимал. Я считал, что эта картина умерла. Ну и потом тем вечером я слушал не очень внимательно, это для меня была погоня за химерами. Я тогда его жалел, даже не догадываясь, что когда-нибудь и сам буду гоняться за химерами. Вот, например, за такой химерой, как мой друг Мэтью, который, я надеюсь, будет очень мирной и покладистой химерой.

Мэтью сдержанно, но одобрительно кивнул, и слабеющее внимание Орсона тут же зацепилось за него. Они обменялись несколькими загадочными словами об одном из текущих проектов Орсона, о чем-то под названием «Другая сторона ветра»; отснятый материал, если я правильно понял, находился в четырех городах трех стран{232}. Полчаса спустя все пошло вкривь и вкось. А потому Мэтью, Барбара и я собрались уходить. Но не Орсон. Ведь его балахон, по сути, был ночной рубашкой. А в квартире стояла только одна кровать.

Когда я поднялся из-за стола, Клер чмокнула меня в щеку — сухой прощальный поцелуй, печальное свидетельство того, что ее чувства ко мне не сильнее тех, что она питает по отношению к Мэтью или Барбаре. Но прежде чем мы удалились в коридор, Орсон выступил с заявлением.

— Нет-нет, это несправедливо, — сказал он капризным голосом, который теперь упал до раскатистого шепота. Мы повернулись — он с трудом поднимался на ноги, — Мы выпили за всех на свете, кроме Макса. А уж он заслуживает этого больше кого другого, — Клер улыбнулась, вздохнула и покорно налила коньяка на один палец каждому, — Я знаю, какой тост нужно провозгласить за Макса, — сказал Орсон, — Кое-что из моих радиотрудов. Может, кое-кто из вас и вспомнит. — Он вызвал из прошлого тот свой прежний голос; получилось довольно внушительное подражание его молодому «я», которое мне доводилось слышать только в записи. «Кто знает, какое зло таится в сердцах людей?.. Тень знает!»{233} А еще и Макс Касл. Готов спорить на что угодно. За тень в каждом из нас, — Орсон поднял свой стакан. Мы выпили, — Тень, — пробормотал он, опускаясь на стул, — Странный парень. Странный парень. Но он был одним из нас.

Мы восприняли это как разрешение оставить его августейшее величество.

В коридоре Клер задержала меня, и Ферреры сели в лифт вдвоем. Пока мы ждали на площадке, я спросил:

— Он давно приехал?

— Неделю назад — чуть меньше.

Услышав это, я не сдержал упрека:

— Жаль, что я не встретился с ним раньше. Я много о чем хотел его расспросить.

— Я не хотела, чтобы ты встретил его раньше.

— Почему?

— Я опасалась, что он расскажет тебе то, что рассказал сегодня, — о Касле и «Гражданине Кейне». Я не хотела, чтобы ты использовал в своей ретроспективе то, что он может наговорить против себя. Он очень щедрый и доверчивый человек. Но теперь банда узколобых педантов объявила ему войну — заявляют на весь мир, что не он написал сценарий к «Гражданину Кейну». Меньше всего ему теперь нужно, чтобы закричали, будто и поставил «Кейна» не он. Ты меня понял?

Я сказал, что понял, и покраснел при мысли, которая тут же посетила меня: я с удовольствием включил бы все, услышанное от Орсона, в одну из моих лекций в архиве. Клер благоразумно избавила меня от этого искушения.

— И потом, — продолжила она, — нельзя всерьез воспринимать все, что он сегодня выдал. Он любит рассказать хорошую историю. Я бы на твоем месте сначала проверила то, что он наговорил, а уже потом публиковала.

— Включая и… — Я вспоминал слово, но Клер знала, что у меня на уме.

— Das Unenthüllte. Я думаю, это и имел в виду малютка Зип. И все же я бы не принимала все за чистую монету — Орсон многое говорит для красного словца. Так что нужна осторожность.

Неспешный лифт все еще не вернулся на площадку; я спросил у Клер:

— Тебя можно поздравить? — Она недоуменно посмотрела на меня. Я кивнул в сторону ее квартиры. — Это что-то постоянное?

Ответила она не сразу — по прошествии нескольких секунд.

— Вряд ли. Да это и к лучшему. Иметь его здесь — настоящее приключение, но в остальном… ты ведь не забыл свой маленький роман с Найланой, Девой джунглей. В жизни все, как это ни прискорбно, совсем не так, как на экране, верно? — Я согласился. Последовала новая, еще более весомая пауза. Потом она сказала: — Я вовсе не обязана тебе об этом говорить, но, несмотря на все разочарования, он — первый мужчина, чье присутствие доставляет мне удовольствие после Лос-Анджелеса.