Журавль в клетке - Наталия Терентьева

Маша уже пришла в себя и первой отправилась смотреть, что же там такое привалено к выходу.

– Ага, бревно и есть. Огромное.

– Я же говорил, – радостно закивал Соломатько.

– Это ты – бревно, батяня-комбат! Ты зачем вообще нас с дачи-то увел?

– Чтобы не растлевать. Зачем вам было смотреть и слушать, что там сейчас происходить будет? У Машки вон какие передачи светлые, о вечной любви… – Соломатько смешно вытянул губы и причмокнул. – А ты, доченька, сама еще светлая и вообще вся такая… – он неопределенно покрутил перед собой руками, – чудесная… Тебе там нечего делать было… Да и потом… Выкуп-то брать будем?

Мы с Машей переглянулись.

– А ты что, в долю войти хочешь? – Маша заинтересованно рассматривала Соломатькино лицо, так похожее на ее собственное, но карикатурное и постаревшее.

– «Выйти и войти, и не вздремнуть на полпути…» – начал было Соломатько рифмовать скабрезную шутку, но вовремя запнулся.

– Ага, вот и я думаю. – Я покачала головой. – Ты и правда невыносим, батяня-комбат.

– Но зато я… Перечисляю по пунктам: знаю, как отвалить бревно, – это раз. И как точно получить выкуп – это два. Вернее, как его не отваливать.

– Выкуп не отваливать? – Маша совсем успокоилась.

– Бревно. За ним внизу есть лаз. Вы с мамой точно пролезете, не сдвигая бревно. А я… – Он слабо махнул рукой. – Если вылезу, то выкуп вам отвалю я. Сколько вы за меня просили-то?

Мы опять переглянулись с Машей.

– Пятьдесят, – почти хором ответили мы на вопрос, который он с того дня, когда Маша собиралась отрубить ему пальцы, больше не задавал нам. Боялся, наверно, услышать сумму, которую его родственники не хотели за него платить. А скорее всего, боялся определенности и новых разочарований.

– Зеленых, конечно, – кивнул он сам себе. – Нормально, молодцы. Не много, не мало. То, что надо. То, что у нее, у малышки моей проворной, лежит здесь, даже дергаться не надо. Просили-то, конечно, бумажками, дурочки?

– Ну не чеком же?

– А надо было и не чеком, а… – Он опять махнул рукой, как будто отгоняя кого-то. – Ладно. Приехали. Давай, Машка, садись, расчищай лаз, а мы с доченькой Марией Игоревной подковырнем чуток сверху. Да, доченька, как две капли воды похожая на старого осла Соломатька?

Закругляйся, старый осел. – Я прекрасно знала цену таким приступам самобичевания у Соломатька и не верила ни единому его слову – Я, между прочим, шубу до сих пор ношу, которую ты мне семнадцать лет назад обещал поменять в следующем году.

– Вот в следующем и поменяю. Сколько там до него осталось-то? Только ты сразу перестанешь быть феминисткой, учти, – не растерялся Соломатько. – Подожди… ты что, с ума сошла? Ту старую свою, из крысы водяной, шубу ты носишь?

– А как ты думал, меня растить – ни копеечки не стоит? – встряла Маша.

– Ношу, конечно, когда встречаю Машу по вечерам, чтобы пугать особо приставучих. Да что там шуба! Суета. Главное, что по жизни идешь рядом.

– А я обещал?

– Обещал.

Соломатько попытался изобразить на лице страшное удивление от моих слов, но перестарался, неловко повернулся и опять ухватился за бок.

– Ну уж потерпи, не кривляйся пока! – попросила я его. – А то вообще идти не сможешь.

– Ты же такими словами запросто козыряешь, Машка… Аж в жар бросило…

Я улыбнулась:

– Не помнишь, стишок у тебя был программный? Сейчас… «Пока еще не заскорузли пятки и борода растет быстрее, чем трава, я обещаю не ходить…» – я понизила голос, чтобы не слышала Маша, – «не ходить на блядки и говорить тебе – права, во всем права!» Ну и что-то там дальше, про путешествие вдвоем и в трюме, и в телеге, и на чем-то еще. На морской черепахе, кажется, или на дельфине… Очень длинное, торжественное стихотворение. Когда-то я считала его обещанием вечной любви. А потом забыла, извини.

Маша покачала головой и отвернулась от нас. А явно польщенный Соломатько тут же засмеялся:

– Вот, видишь! А еще меня упрекаешь! Да такие слова мало кому говорят, а ты их забыла…

– Значит, это ты мне звонил на второй день на даче?

– Я думал, ты поняла. Ты после этого так лукаво на меня посматривала… – И он не поленился, показал – как именно.

– Значит, у тебя все-таки был где-то спрятан мобильный?

– Да ничего подобного. Ты что, не видела, что разговаривала по домашней связи? Трубка от местного, домашнего телефона есть в каждой комнате. И в баньке, и в так полюбившемся мне гостевом сортире, где я провел эти незабываемые дни и ночи, униженный и нелюбимый… Просто я вам секретов всех рассказывать не стал. Хотелось побыть вот так – на свободе, когда никто позвонить не может.

– Хороша свобода…

Соломатько смотрел на меня и улыбался. Я тоже смотрела на него, но без улыбки.

– Родители, – вдруг тихо позвала Маша. – Можно я вас попрошу?

Мы с Соломатьком разом подтянулись, еще не до конца осознав, что же нам такое сказала наша общая дочь Маша.

– Я очень давно хочу есть и пить, и… всякое другое. Поиграйте потом, хорошо? Давайте выходить отсюда. И иди ты после этого, Игорь Соломатько, куда хочешь. Хочешь к Танечке своей, хочешь – в милицию, и… – Она остановила открывшего было рот Соломатька его же собственным легким жестом, который знала по каким-то непостижимым для меня генетическим путям. – И ничего – ни-че-го больше! – не говори. Понятно? Ты достал меня своей болтовней, примерный отец троих сыновей. Нет тебя и не было никогда. Я все про тебя поняла. Ты можешь только болтать. И все. И делать то, что удобно тебе. Мне от тебя ничего не нужно. И знать я тебя не хочу. Тебе понятно? Понятно?!

Я знала, что означает это пятно, появляющееся у Маши в редкие минуты на правой щечке с раннего детства. И это ее звенящее «Понятно?». Когда она была совсем маленькой, то могла еще смело показать мне свой крепенький кулачок, моя Маша. А сейчас Маша собиралась плакать. Из-за подлеца Соломатька. Из-за того, что она что-то почувствовала. Из-за того, что ей уже стало больно. А ведь он еще не развернулся. И не ушел. А уйдет обязательно. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Или тогда, когда уходить совсем нельзя будет. Надо знать Игоря Соломатько.

Я взяла ее за руку и, ощутив сопротивление, сжала покрепче:

– Правда, Игорь. Уходи.

– Да вы что, смеетесь? Я… я один не справлюсь… Да еще со сломанным ребром.

Маша тихонько пожала мне руку аккуратно высвободила свою, молча наклонилась туда, где, по словам Соломатько, был какой-то лаз.

– Мам, помоги… – Она ухватилась руками за страшную на вид трухлявую доску и потянула на себя. – Нормально, идет.