Девушка из дома на набережной - Ольга Кентон

– А ты зачем тогда туда пошёл? – спросила Юля.

– Мне просто хотелось уехать, сменить обстановку, а жить на что-то нужно было, поэтому я согласился. И ты знаешь, таких, как я, очень много. Для них модельный бизнес – это скорее возможность заработать деньги. Я там только от нескольких человек слышал серьёзные заявления: быть моделью всю жизнь. Но большинство мечтают окончить институт и посвятить себя действительно настоящему делу, а не «вешалкоходству».

Юля рассмеялась.

– А по-другому это и не назовешь. Чувствуешь себя самым настоящим манекеном, которого постоянно пытаются обезличить. Ты никто. Да, красивая внешность, да, хорошая фигура, но не надо выходить за эти рамки. Уровень твоего «ай-кью» никому не интересен. И знаешь, если бы не театральная школа, я бы, наверное, давно свихнулся.

– А где ты там жил? – спросила Юля и обратилась к водителю: – На следующем светофоре – направо, пожалуйста, а потом под арку того дома и через двор – налево. Третий подъезд.

– Снимал меблированную квартиру-студию. – Костя задумался, вспомнив свою небольшую квартирку с окнами во всю стену, белые потолки, бетонный пол, стального цвета кухню. Всё было современно и так, как он когда-то хотел, но почему-то прежней радости не возникало. Костя вздохнул. – Мне иногда было жутко одиноко.

Юля посмотрела на него и вдруг почувствовала, как ей жалко Гринёва. И захотелось сказать: «Не переживай, сейчас ты здесь, со мной…», но воспоминания о прошлом всё-таки не стёрлись из памяти. Юля не верила, что человек может забыть всё окончательно, вычеркнув из жизни даже тех людей, которые сделали больно. И сейчас, глядя на Костю, такого одинокого и потерянного, она как будто заметила подтверждение своей мысли. Но тут же испугалась: а что может помнить он? И если помнит, чувствует ли себя виноватым перед ней или это только какие-то отдельные фрагменты его предыдущей московской жизни? Юля молчала. А Костя продолжал свою запоздалую исповедь:

– Я бродил там по улицам без карты. Знаешь, иногда в чужом городе хочется оказаться именно без карты, чтобы самому найти то, что скрыто от глаз туристов.

– В этом городе чужом для меня и для тебя… – начала Юля, произнеся первые строки стихотворения, – мы по улице бредём, одиночество храня. И никто не может нам ни помочь, ни помешать – разве можно пополам одиночество разнять?[2]

Костя молчал, вслушиваясь. Потом взглянул на Юлю и неожиданно поцеловал её в губы, но тут же замер, почувствовав, что Юля на поцелуй не отвечает.

Юля отвернулась и стала рыться в сумке в поисках пудреницы и губной помады. А Костя в этот момент заметил, что машина давно стоит во дворе какого-то дома. Водитель покорно ждал, выйдя из машины на вынужденный перекур.

– Ты здесь живёшь? – спросил Костя, успев заметить название улицы и номер дома на светящейся табличке.

– Да, – ответила Юля.

Костя посмотрел на неё.

– Ну пока. – Он поцеловал Юлю в щёку. – Ещё увидимся.

– Не думаю, что это хорошая идея, Костя. Повидались, и хватит.

– Я никуда не уезжаю.

– Этого достаточно.

– Что это значит? Хочешь сказать, повидаемся разок, когда я буду наведываться в Москву, и всё? Чтобы я вот так же тебя догонял, а ты от меня убегала? А потом мчаться в такси и разговаривать? Юля, мне это не нужно.

– А что тебе нужно?

– Не знаю, – откровенно признался Костя. – Правда.

– Ах, тебе нужна правда, Гринёв. – Юля вышла из машины. – Так вот: оставь меня в покое. Хватит! Я тебя ненавижу. Ты думал, выложишь передо мной всю свою жизнь: ах какой он был там бедный и несчастный, одинокий – и я тебя пожалею? Только нет, Костя, всё кончено! Давно кончено! Навсегда!!! – крикнула Юля и убежала.

Таксист сел в машину и, покосившись на Костю, спросил:

– Куда едем?

Костя посмотрел на часы. Было почти два часа ночи. Будить мать в это время было неудобно, но ехать куда-то ещё Косте не хотелось.

– На Кутузовский, шеф. – И пьяный хмель, чувствовавшийся до сих пор во всём теле, прошёл.