Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Бренди, – заказал он и, опершись на стойку, принялся разглядывать незнакомца. У него было лицо мальчика-певчего, преждевременно состарившегося: кругленькое, кукольное, но потрепанное. Рот был непомерно мал – крошечная щель в розовом бутоне. Херувимские щеки ввалились и обросли щетиной.

– Потому что, – говорил незнакомец, и Спэндрелл заметил, что он все время дергается, улыбается, хмурится, подымает брови, наклоняет голову то на одну сторону, то на другую, извивается всем телом в непрерывном экстазе самолюбования, – потому что муж да прилепится к жене своей и будут два единой плотью. Единой плотью, – повторил он и при этих словах задергался еще сильнее и захихикал. Заметив пристальный взгляд Спэндрелла, он покраснел и, чтобы вернуть себе самообладание, поспешно осушил свой стакан.

– А вы что скажете, мистер Спэндрелл? – спросила официантка, доставая с полки бутылку бренди.

– О чем? О единой плоти? – (Официантка кивнула.) – Гм… А я только что завидовал генерал-губернатору Южной Меланезии и леди Этельберте Тодхантер за то, что они так безусловно и очевидно не единая плоть. Как вы думаете, – обратился он к потрепанному херувиму, – если бы вы были генерал-губернатором Южной Меланезии, а вашу жену звали леди Этельбертой Тодхантер, были бы вы единой плотью? – Незнакомец принялся извиваться, как червяк на крючке. – Конечно, нет. Это было бы просто неприлично.

Незнакомец заказал еще порцию виски.

– Нет, шутки в сторону, – сказал он. – Таинство брака…

– Но чего ради двум людям мучиться, – не унималась официантка, – когда можно без этого?

– А почему бы им не помучиться? – спросил Спэндрелл. – Может быть, они для этого и живут на свете. Откуда вы знаете, что земля не служит адом для какой-нибудь другой планеты?

– Какая чушь! – рассмеялась официантка, явно стоявшая на точке зрения позитивизма.

– Но ведь англиканская церковь не считает брак таинством, – продолжал Спэндрелл.

Херувим возмущенно передернулся.

– А вы что же, меня за англиканца принимаете?

Рабочий день кончился; бар начал наполняться мужчинами, жаждавшими духовного облегчения. Пиво текло рекой, крепкие напитки тщательно отмеривались в маленькие стаканчики. Портер, стаут, виски были для этих людей эквивалентом путешествия за границу и мистического экстаза, поэзии и воскресного дня в обществе Клеопатры, охоты на крупную дичь и музыки. Херувим заказал еще порцию.

– В какой век мы живем! – сказал он, качая головой. – Варварский век! Люди пребывают во мраке неведения относительно основных предписаний религии.

– Не говоря уже о предписаниях гигиены, – сказал Спэндрелл. – Какая вонь от сырой одежды, и все окна закрыты!

Он вынул носовой платок и приложил его к ноздрям. Херувим содрогнулся и воздел руки.

– Боже мой, что за платок! – воскликнул он. – Какой ужас!

Спэндрелл внимательно посмотрел на платок.

– А по-моему, он очень неплох, – сказал он. Это был большой шелковый платок, красный, с черным и розовым узором. – И к тому же отнюдь не дешевый.

– Но цвет, милостивый государь! Цвет!

– А мне нравится его цвет.

– Но не в это время года, между Пасхой и Троицыным днем. Немыслимо! Литургический цвет теперь белый. – Он вытащил свой белый как снег носовой платок. – А посмотрите на носки. – Он поднял ногу.

– А я-то удивлялся, почему у вас такой вид, точно вы собираетесь играть в теннис.

– Все белое, – сказал херувим, – церковь предписывает, чтобы между Пасхой и Пятидесятницей облачения были белыми. Не говоря уже о том, что сегодня праздник святой Наталии-девственницы. А белый – это цвет всех девственниц, которые не были мученицами.

– А по-моему, все они были мученицами, – сказал Спэндрелл. – Конечно, если оставались девственницами достаточно долго.

Вращающаяся дверь открывалась и закрывалась, открывалась и закрывалась. Снаружи было одиночество и сырые сумерки, внутри – блаженство быть с людьми, соприкасаться, общаться. Херувим принялся говорить о маленьком святом Гуго из Линкольна и о святом Пиране из Перранзабуло, покровителе корнуэльских горняков. Он выпил еще виски и признался Спэндреллу, что перелагает в стихи жития английских святых.

– В день дерби будет дождь, – предрекала компания пессимистов у стойки. Они были счастливы, потому что их было много, в желудках у них стояла хорошая погода, а в душе от пива сиял солнечный свет. От сырой одежды шел удушливый запах; все оглушительно смеялись и разговаривали. Дыша в лицо Спэндреллу винным перегаром, потрепанный херувим декламировал:

Идет по бурным по волнам,

Не спотыкаясь и не падая…

Четыре порции виски почти излечили его от подергиваний и гримасничанья. Он перестал смотреть на себя со стороны. Та часть его «я», которая все время наблюдала его со стороны, заснула. Еще несколько порций виски – и не останется и той, которую можно наблюдать.

К Касситеридским островам

Пиран из Перранзабуло…

– Это было главное чудо Пирана, – объяснил он, – он прошел от «Конца Земли» до Сциллийских островов.

– Надо полагать, это был мировой рекорд? – осведомился Спэндрелл.

Херувим отрицательно покачал головой.

– Был еще один ирландский святой, так тот прошел по воде до самого Уэльса. Не помню только, как его звали. Мисс! – позвал он. – Сюда! Еще виски.

– Однако, – сказал Спэндрелл, – вы, как я вижу, не пренебрегаете и благами мира сего. Шесть порций виски…

– Всего только пять, – возразил херувим. – Это будет пятая.

– Ну что ж, пускай пять – и литургические цвета. Не говоря уже о святом Пиране из Перранзабуло. А вы действительно верите, что он дошел до Сциллийских островов?

– Да, верю.

– Причащайтесь, таинство, – сказала официантка, пододвигая ему стакан.

Херувим расплатился и покачал головой.

– Всюду кощунство, – сказал он. – Каждое слово наносит рану святому сердцу Иисусову. – Он выпил. – Новую кровоточащую рану.

– Занятно вам жить на свете с этим вашим святым сердцем!

– Занятно? – возмущенно отозвался херувим.

– Ну конечно: все время переходить из бара в алтарь, из исповедальни – в публичный дом. Идеальная жизнь! От такой жизни не соскучишься. Завидую вам.

– Смейтесь, смейтесь! – Он говорил как мученик при последнем издыхании. – Если бы вы только знали, как трагична моя жизнь, вы не стали бы мне завидовать.

Вращающаяся дверь открывалась и закрывалась, открывалась и