Одинокий волк - Джоди Пиколт

Я сижу у одного из стоящих на улице столиков на ярмарке, закутавшись в пуховик и шерстяное одеяло. Сейчас посетителей нет, потому что стоит февраль и парк официально закрыт, но «фирменный» аттракцион — аниматронный динозавр, которого видишь, как только входишь в ворота, — работает круглый год. Потому что из-за какой-то особенности подключения вместе с тираннозавром Рексом отключалась вся аппаратура, а это, разумеется, не устраивало рабочих, ухаживающих за животными в межсезонье. Поэтому время от времени, когда мне необходимо уединиться, я прихожу в эту часть парка, которая, казалось бы, вымерла, и наблюдаю, как трехрогий динозавр качает своей пластмассовой головой, стряхивая выпавший за ночь снег. Я наблюдаю, как хищник ввязывается в шуточную драку с тираннозавром — оба по колено в снегу. От зрелища ползут мурашки. Такое впечатление, что я наблюдаю за концом света. Иногда, потому что стоит тишина, их рычание раздражает гиббонов и они тоже начинают орать.

Как ни странно, именно из-за гиббонов я не слышу, как отец окликает меня, пока он не становится прямо передо мной.

Кара! Кара!

На нем белый комбинезон — тот, что висит на дереве рядом с трейлером, и который он никогда не стирает, потому что волки узнают его по запаху. Я вижу, что отец со своей стаей делил обед, потому что кончики его длинных волос, обрамляющих лицо, в крови. Он обычно играет роль волка-диффузора, что означает, что он занимает у туши место между бета- и альфа-самцом. Если честно, это зрелище сводит с ума. Время обеда для стаи сродни гладиаторским боям. У каждого свое определенное место у туши, каждый ест в отведенное ему время и только строго определенные части туши. Каждый рычит, щерится, клацает зубами — включая и моего отца! — защищая свой кусок добычи. Раньше он, как и волки, ел сырое мясо, но когда его пищеварение взбунтовалось, стал готовить куски почек и печени и прятать их за пазухой комбинезона, в небольших полиэтиленовых пакетиках. Каким-то образом он ухитрялся спрятать такой кусок во вспоротом брюхе теленка и есть вместе с волками, которые даже не замечали, как внутрь что-то подложили.

На лице отца написано облегчение.

Кара, — вновь говорит он, — я думал, что потерял тебя.

Я пытаюсь встать, сказать, что все время сидела здесь, но не могу пошевелиться. Одеяло запуталось, и мои руки оказались связаны. Потом я понимаю, что это не одеяло, а повязка. И это не папа зовет меня по имени, а мама.

Ты проснулась.

Она смотрит на меня сверху вниз и пытается улыбнуться.

Такое чувство, что мне на плечо уселся слон. Я хочу что-то спросить, но слова словно спрятались в облаках. Неожиданно появляется еще одно лицо. Женское. Сдобное, как булочка.

Когда будет больно, — говорит незнакомка, — нажми здесь. — Она поворачивает мою руку к маленькой кнопке. Я нажимаю большим пальцем.

Хочу спросить, где папа, но уже погружаюсь в сон.

Мне опять снится сон. Почему я думаю, что это сон?

В палате мой отец, но это не он. Это человек, которого я видела на фотографиях, — на самом деле всего на трех снимках, которые мама прячет в ящике с бельем, под бархатной подкладкой шкатулки, в которой она хранит жемчуга своей бабушки. На этих трех фотографиях он обнимает маму. С короткой стрижкой он выглядит моложе.

Эта живая копия моего отца смотрит на меня с таким же удивлением, как и я на него.

Не уходи, — прошу я, но мой голос едва слышен.

Он улыбается.

Это вторая причина, по которой я знаю, что сплю. На этих старых фотографиях мой отец выглядит счастливым. Если честно, то они оба — и отец, и мама — выглядят счастливыми. Опять-таки, я видела это только на фотографиях.

Я проснулась, но продолжаю делать вид, что сплю. В ногах кровати стоят двое полицейских и беседуют с моей мамой.

Нам крайне необходимо поговорить с вашей дочерью, — говорит тот, который повыше, — чтобы понять, что произошло.

Интересно, что рассказал им отец? Во рту пересохло.

Кара не в состоянии давать показания.

Голос у матери напряженный. Я чувствую, как взгляды всех троих охватывают меня, словно языки пламени бумагу.

Мадам, мы понимаем, что здоровье дочери — прежде всего...

Если бы понимали, не пришли бы сюда, — отвечает мама.

Я смотрела «Закон и порядок». И знаю, как микроскопический кусочек краски может стоить преступнику пожизненного заключения. Является ли их визит обычным делом? Частью расследования любой аварии? Или им что-то известно?

Меня бросает в пот, сердце неистово колотится. И тут я понимаю, что своего волнения мне не скрыть. Мой пульс тут же отображается на мониторе, прямо на передней спинке кровати — любой может его видеть. Понимаю, что делаю только хуже. Представляю, как подскочили цифры, как все уставились на монитор.

Вы что, всерьез полагаете, что ее отец намеренно подстроил аварию? — удивляется мама.

Повисает молчание.

Нет, — наконец отвечает один из полицейских.

Мое сердце колотится так сильно, что в любую минуту в палату может ворваться медсестра и нажать кнопку экстренного вызова — необходимо безотлагательно реанимировать пациента.

В таком случае зачем вы пришли? — спрашивает мама.

Я слышу, как один полицейский чем-то шуршит. Чуть приоткрыв глаза, вижу, как он передает маме карточку.

Вы не могли бы нам позвонить, когда она очнется?

Их шаги гулким эхом отдаются в коридоре.

Я считаю до пятидесяти. Медленно, прибавляя к каждой цифре слово «Миссисипи», а потом открываю глаза.

Мама! — зову я. У меня хриплый, ломающийся голос.

Она тут же присаживается рядом на кровать.

Как ты себя чувствуешь?

Все еще болит плечо, но уже не так сильно, как раньше. Сво-бодной рукой нащупываю шишки и швы на лбу.

Больно, — отвечаю я.

Мама касается моей сломанной руки. На одном из пальцев небольшая клипса, на которой вспыхивает красный огонек. Как у пришельца.

В аварии ты сломала лопатку, — объясняет она. — В четверг вечером тебя прооперировали.

А сегодня какой день?

Суббота, — отвечает она.

Пятница совершенно выпала у меня из памяти.

Я пытаюсь сесть, но это практически невозможно из-за руки, крепко прибинтованной к телу.

Где папа?

По ее лицу пробегает тень.

Я должна предупредить медсестру, что ты очнулась...

С ним все в порядке? — Мои глаза наполняются слезами. — Я видела, возле него толпились врачи скорой помощи, а потом они... потом они... — Я не могу закончить предложение, потому что начинаю складывать вместе части загадки, выражение маминого лица, галлюцинации, в которых я видела отца намного моложе, чем сейчас. — Он умер, — шепчу я, — ты просто не хочешь мне говорить.