Книга теней - Евгений Клюев

- А теперь давайте споем все вместе! Ну же, ребята! Эвридика аккомпанирует: начинай!..

Прости меня, Сибелиус, прости меня, грустный вальс, прости меня, скрипка: я аккомпанирую. Я аккомпанирую этой компании, но я не в ней - я только аккомпанирую, аккомпанирую - и ничего больше. Потом я искуплю свой грех - двух-… нет, трехдневным не-при-кос-но-ве-ни-ем к музыке, все-таки двух-, двухдневным: я клянусь не дотрагиваться до музыки, не думать о музыке, не брать музыку в руки!

А на улице смеркается - и вот уже все окончательно опьянели, дуются в карты, не обращая внимания на Эвридику, которая машинально уничтожает шоколадные конфеты, благо в них нет недостатка. Щуря глаза, смотрит на играющих, на танцующих, на празднующих-бесконечно-свой-праздник, но на часах начало одиннадцатого и, стало быть, пора убираться отсюда. Она пришла по-английски - по-английски же и уходит: ни с кем сначала не поздоровавшись и ни с кем потом не простившись. Скрипку под мышку - и поминай как звали: Эвридикой звали, мол, - нет, не Эвридикой… Леной, например, Фроловой - так и запомните, так и запишите.

Что-то скрипка стучит… В скрипке что-то стучит. Эвридика села на скамеечку в снегу, открыла футляр, вынула скрипку, потрясла - стучит. Перевернула. Из отверстия выпал окурок. Вот как бывает, значит… прямо так, значит, и бывает. Ну что ж, пусть. И в отместку всему свету она еще раз пережила в себе грустный вальс - здесь, на скамеечке-в-снегу, в чистоте зимы. Оказалось, что ситуация еще не исчерпана… если бы вы знали, насколько не исчерпана… (Какие странные фразы вытаскивает на свет божий этот грустный вальс - Эвридика не понимает, откуда!) А не все нужно понимать… есть и непонятные вещи… много непонятных вещей… - и чей-то смех, уникальный смех - легкий, как бабочка, залетевшая в вальс: забудьте, дескать, обо всем… это так, под настроение… все ведь под настроение… в том-то и есть чертовщина жизни, что-в течение получаса все может измениться на полную свою противоположность! ("Голоса, голоса, - думает Эвридика и придумывает голосам имена: молодому - Петр, старому - Станислав Леопольдович. - Ну, это уж слишком, такого нет в "Грустном вальсе", довольно!")… Поговорим еще, будет время: все только начинается.

Она тряхнула головой и поднялась со скамеечки. И стала жить дальше: вечер, ночь, утро.

Консультация по античной литературе во втором гуманитарном корпусе на Соответствующих Горах…

А на консультацию Эвридика, как всегда и на все вообще, опоздала. Правда, дверь в аудиторию была еще открыта, и она остановилась на секунду, чтобы отдышаться. За секунду успело, однако, кое-что произойти.

- Статский! Статский!..

На зов обернулся высокий молодой человек и помахал рукой громадной-одной-девице, одетой-под-пятилетнюю-крошку.

- Ты сдал?

- Сдал.

- А я завалила. Кутить будем?

- Лучше потом, когда сдашь.

- Значит, никогда… - со вздохом, потрясшим второй гуманитарный корпус до основания.

И - разбежались кто куда: она - вперед по коридору, он - вниз по лестнице, на ходу пару раз крикнув "привет".

Эвридика вошла в аудиторию, кивнув сразу всем - здрасьте, и села за стол с краю: думать о Статском, потому что Статский этот был тем-самым-Петром-из-грустного-вальса… "Ваlауеs pour toujours", - почти беспечно сказала она себе уже на улице, решив забыть о молодом человеке по фамилии (или прозвищу?) Статский. Он забывался плохо, но в конце концов все-таки если не забылся, то подзабылся, по крайней мере, - и тогда Эвридика отправилась в "Головные уборы" на Пушкинскую, имея в кошельке восемьдесят рублей ("Вот-тебе-деньги-купи-наконец-что-нибудь-на-голову-смотреть-холодно").

Этой зимой температура не опускалась ниже минус пяти, этой зимой была весна, но люди свято соблюдали законы января и парились в шубах (правда, распахнутых) и меховых шапках (правда, съехавших набок или на затылок). Только негры ходили, как всегда, в ослепительно белых штанах, дружно противопоставляя африканский конформизм московскому. Москвичи, впрочем, не видели их белых штанов в упор. Эвридика полюбовалась штанами двух или трех негров, постояла у витрины с сарафанами и купальниками, сказала себе: "Какая глупость покупать зимнюю шапку", - и решила истратить деньги на что попало. На "Частную коллекцию" вот… Однако пришлось только глубоко вздохнуть: с "Частной коллекцией" ее не поймут дома. И потом… глупо: ходить в джинсах и пахнуть "Частной коллекцией". Если в джинсах - надо пахнуть "Диореллой". Но "Диореллы" в данный момент нет. Ладно, оставим духи. Оставим духи и купим… купим-купим-купим… ну-ка, за чем тут очередь, - это и купим! Нет, не купим, пожалуй: тут мужские рубашки. А вот интересно, изменится ли что-либо в моей жизни, начни я с завтрашнего дня носить, скажем, во-он то платье?.. красивое, между прочим, платье! Ведь заведет же оно меня куда-то, платье это, а? Не может быть, чтобы от покупки его ничего не изменилось: это ведь уже разные пути - жить, имея такое платье, и жить, не имея такого платья. Да что платье - даже вот этот аккуратно сложенный носовой платок в зеленую клетку, и тот способен повернуть жизнь на сто восемьдесят градусов! А потом, в старости, спросишь себя: с какого момента жизнь пошла в этом направлении? - и ни за что не вспомнишь об аккуратно сложенном носовом платке в зеленую клетку, который один, может быть, и стал главной причиной всего… Осторожнее, осторожнее: каждый предмет стоит уже наизготове, он приготовился влиять, только качнись в его сторону, и… пошло-поехало! Стало быть, идем мимо: мимо платья (нет, а красивое все-таки платье!), мимо носового платка, мимо длинного красного шарфа - уж этому-то попробуй дать волю! Окрутит, заманит, обманет. Значит, и мимо шарфа идем - и вообще мимо всего идем, на улицу идем, на воздух.

…А в воздухе - прямо возле галантерейного магазина - покачивался на ветру толстощекий пузырь: наверное, родителей дожидался.

- Тетя, ты цыганка?

- Цыганка! - страшным голосом сказала Эвридика, но смелый пузырь засмеялся в ответ.

- Не цыганка, а девушка.

- Девушки тоже цыганками бывают, - поделилась опытом Эвридика, смутив самоуверенного пузыря этим заявлением - впрочем, ненадолго.

- У цыганки шаль, а у тебя нету, вот, - с жаром возразил он и посмотрел на Эвридику строго.

- Нет так будет, стой здесь, - пообещала Эвридика. Как все-таки легко говорить с детьми: куда только девается заикание! Надо, надо было остаться в детском саду №165… там я никогда не заикалась: дети не давали. А что теперь? Поступила в МГУ - и снова-здорово! Не могу говорить, хоть меня режь. Вот отдел, где шали. Дороговато они стоят, шали эти… Но надо ведь становиться цыганкой: пузырь явно шутить не любит.

- С…с…- ну вот, начинается! - с-семьдесят п-пять…

- Куда? - с места свирепеет кассирша.

- Шаль. (Смотри-ка, сказала!)

Теперь надо выбрать: пузырь придирчив.

- Вам какую?

- Ч-ч-черную.

Прекрасная черная шаль с японскими цветами. Пусть не завертывают, я все равно разверну, чтобы, так сказать, во всей красе! Эвридика набросила шаль и вышла из магазина. Пузырь ждал.