Грязный лгун - Джеймс Брайан

Вот что делают демоны: они изолируют слабых, оделяют от тех, кому можно все рассказать, кто может помочь.

— Что, не сработало? — спросил он за день до того, как вновь переехал к нам.

— Не сработало что? — спросил я, стараясь не смотреть на него, стараясь смотреть в телевизор, хотя там шел какой-то старый фильм, который я видел раньше и который мне не особо нравился.

— Твой маленький план — как избавиться от меня. — Он отхлебнул еще пива, которое я только что ему принес.

Я старался не отрывать взгляда от телевизора, хотя мое сердце начало бешено колотиться, будто пойманный в ловушку зверь, пытающийся вырваться на свободу; в горле у меня пересохло, как бывает, когда знаешь, что сделал то, что не доведет тебя до добра, и просто выжидаешь, узнают об этом или нет — и ведешь себя осторожно, чтобы не выдать себя, на тот случай, если ничего не известно.

— Твоя мать мне все рассказала. Что ты обзывал меня по-всякому и скулил, как щенок, пытаясь настроить ее против меня.

Меня прошиб холодный пот, все мускулы окоченели, и он чувствовал это.

— Так-то! Я все знаю, — сказал он, отвернувшись от телевизора и поставив пиво на коленку.

Я должен был уйти.

Я должен был уйти из дому и бежать куда глаза глядят. Но было холодно и поздно, и я решил, что, наверное, мне лучше побыть в комнате и подождать, пока все уляжется. Они все равно уйдут через несколько часов, а до их прихода я уже уйду в школу.

Это была моя ошибка.

Надо было совсем ничего не соображать, чтобы остаться рядом с демоном, когда он приметил тебя.

В своей комнате я совершенно не чувствовал себя в безопасности, пусть даже дверь заперта и наушники заглушают все вокруг. Я чувствовал его в соседней комнате — как рос демон в его душе, становясь все безумнее и сильнее.

Мне было плевать, зовет он меня или нет, стучит ли он в дверь. Я врубил музыку на полную громкость, пытаясь раствориться в печальных звуках гитары, поющей для меня.

Я услышал, как он вышиб дверь.

Когда он грубо сорвал с меня наушники, я не увидел в его глазах ничего, кроме неприкрытой ненависти, прожигавшей пелену опьянения в его глазах.

Его локоть вошел мне в ребра, как бейсбольная бита. Он осыпал меня бранью:

— Я, мать твою, тут хозяин, и тебе, черт побери, лучше слышать, когда я тебя зову! — сказал он, отходя от кровати, чтобы перевести дыхание после короткой вспышки гнева.

Я лежал, закрыв лицо руками, свернувшись калачиком, как. глупый маленький мальчик, а он стоял, оперевшись на стену, и смеялся.

— Подымайся! — сказал он.

Я не шевельнулся.

— Подымайся! — скомандовал он, сжимая кулаки. Когда я убрал руки от лица, он снова заржал, увиден мои красные припухшие глаза.

— Ну же… я тебя не трону,

Я знал, что он врет, но что еще я мог сделать? Я вытянул ноги, согнулся, чтобы сесть, ни на секунду не спуская с него глаз.

Я никогда не чувствовал себя таким маленьким, как тогда, когда стоял перед ним в полный рост, понимая, что этого недостаточно.

Я никогда не чувствовал себя таким жутко беспомощным, как тогда, когда он смеялся, тыкал пальцем, когда он приказал мне, чтобы я снял штаны. Я поначалу не понял смысла его слов, я не понял, что он имеет в виду, хотя это было так просто.

— Давай, малыш, ты слышал, что я сказал. Сымай их!

Я знал, что я это сделаю, потому что я слабак, а он сильный. Стоит ему только замахнуться, и я испугаюсь и выполню все, что он скажет.

Он оперся о стену, пока я расстегивал пуговицы.

— Совсем! — сказал он, сопровождая слова жестом, пока я стоял в трусах, спущенных до колен.

Я чувствовал, как кровь прилила к лицу, все вокруг заволокло пеленой, как будто я сейчас упаду в обморок. В наушниках, лежащих на подушке, все еще играла музыка, словно из другого мира, где ничего этого не было. Я не помню, чтобы я сделал это осознанно, все происходило ломимо моей воли, я больше не был живым, я выполнял команды словно компьютер, пытаясь спрятаться внутри себя.

Он заставил меня стоять не шевелясь.

Он заставил меня повернуться к нему лицом.

Он заставил подойти к нему.

— Разве ты не маленькая сопливая тряпка? — надеялся он.

Я заставил себя молчать, когда он трогал меня — это длилось всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы он убедился в своей правоте, чтобы я понял — я ничтожество, что здесь теперь новые правила и теперь лучше не рыпаться.

Выходя из комнаты, он оставил дверь открытой.

Он оставил меня стоять там, чтобы он мог наблюдать за мной. Я не помню, чтобы я двигался в течение нескольких часов, я не помню, как я лег спать и как встал на следующий день. Я не помню ничего, кроме демона, кроме того, что я кусок дерьма.

03 часа 10 минут. Вторник

Я вырываю страницы из блокнота, где упоминается тот вечер. Я рву их на мелкие кусочки, надеясь, что так же смогу вырвать все это из своей памяти, смогу выбросить все это в окно, словно снег, который падает с неба и тает раз и навсегда.

Но это не помогает. Это никогда не помогает.

Я всегда думаю об этом.

Рой всегда стоит напротив меня, смотрит на меня, смеется. И я всегда остаюсь «маленькой сопливой тряпкой», и ничего не изменится, сколько бы исписанных листов я ни изорвал.

Я просто должен думать о другом.

Неважно, о чем.

Я думаю о рождественских, красиво упакованных подарках, о мягких игрушках, как у Поли в комнате, о столах и стульях, о том, как Они стоят и как смотрятся вместе.

Я мог бы все исправить, если бы смог заставить себя думать по-другому.

Я ничего никому не рассказываю, потому что думаю, что так будет проще обо всем забыть.

Я даже Ласи ничего не сказал.

Я ей сказал, что я в порядке, что все хорошо. Даже когда она заплакала, услышав, что я уезжаю, я не смог сказать ей правду — что я хочу спрятаться, может, в доме отца я смогу укрыться от прошлого. Я обманул ее, сказав, что уезжаю из-за матери.

Мне самому было больно от этой лжи.

Но я не мог открыться ей, ведь она была единственным человеком, который верил, что я хоть чего-то стою. Я думал, что не переживу, увидев ее лицо, когда она узнает правду — узнает, что я ничтожество.

Может, я снова смогу стать человеком.

Может, там, где меня никто не знает, я смогу начать все с начала.