Поздно. Темно. Далеко - Гарри Гордон

— Стой! Ну-ка, что там?

Коля послушно вытянул ноги, и Николай, изогнув шею, прочел: «Они устали, но до пивной дойдут».

— А-а, — разочарованно протянул Кока, он рассчитывал на что-нибудь более интересное, — сидел?

— Нет еще, — серьезно ответил Коля, как будто речь шла об армии. — Слышишь, Кела, — задумчиво сказал он, полулежа ковыряя в зубах, — бабки есть?

«Ну, начинается», — с тоской подумал Кока.

— А сколько?

— Та сколько… Пара копеек, пятёра, я знаю… Если нет, — Коля живо сел, — я дам. Не западло, надо сбегать, взять шмурдила. Сам знаешь, я на посту, да и телки вот-вот подъедут.

— Куда, аж в Аркадию?

— Та что ты гонишь, какая Аркадия? Тут, метров триста, под «Россией» навес такой, люля-кебабная.

— А что брать? — вздохнул Нелединский.

— Постой, сумку найду. Да любое, только не водку, устал пить ее каждый день как нанятый. Там есть белое «Европейское», знаешь, бомбы, по восемьдесят семь копеек. Они там с наценкой, по рубчику выйдет.

За дверью послышался шум, кто-то съезжал по крутой тропинке на пятках, обрывая руками верхушки бурьяна. Залаяла собака.

— Заткнись, Шурик, — вяло сказал Коля, — дурная совсем стала, старая…

— Шурик… Дурная?

— Так она ж сука.

— А почему Шурик?

— Есть тут один, — усмехнулся Коля, — тоже сука.

Послышался звонкий неумелый мат, и в будку вошел мальчик лет шестнадцати-семнадцати. Увидев постороннего, он покраснел и вежливо кивнул.

— А, Игорек, — обрадовался Коля, — а это — Николай Георгиевич, одессит с Ташкента.

Игорь еще раз кивнул и сделал попытку протянуть руку. Нелединский его опередил. Игорь был черноволос, волосы торчали ежиком, синие глаза с девичьими ресницами под прямыми бровями смотрели доверчиво, но с достоинством. Маленький рот выглядел странновато под многообещающим носом, загибающимся на конце. На веснушчатых щеках кругами вился белый пушок. При небольшом росте он ухитрялся сутулиться. Говорил быстро, проглатывая окончания слов. «Фаюмский портрет», — подумал Кока, так вот почему ему показалось, что он уже где-то видел этого пацана. Этого и правда не могло быть: когда Нелединский последний раз был в Одессе, тот был еще совсем маленьким…

— Их тут целая мешпуха, — рассказывал Коля. — И дядя приходит, и двоюродные братья, и второй дядя, и третий тоже иногда бывает. И еще один дядя в Москве.

— Постой, постой, — что-то забрезжило, — как зовут твоего московского дядю?

— Карл.

— Ну, ты даешь, — изумился Николай Георгиевич, — так ты… сын Розы?

Игорь вытаращил глаза: что-что, а имя мамы здесь еще не упоминалось.

— Я — Кока, — торжественно, как Дубровский, объявил Николай.

— Ну, школяр, теперь бежи за шмурдилом!

Игорь смутился:

— Вообще-то у меня завтра последний экзамен, я забежал скупаться, конечно, сбегаю, вот только окунусь, но мне скоро надо бежать, биология все-таки, а я не готовился, сейчас только окунусь. Кто-нибудь пойдет?

— Уже холодно, для меня во всяком случае, — улыбнулся Кока.

— Игорек, ты же знаешь, что я не купаюсь, — горделиво сказал боцман. — Иногда только, с сильного бодуна.

Мокрый Игорь побежал за шмурдилом. Они сидели на берегу. Заметно вечерело. Тень дальнего обрыва закрыла халабуду наползла на пирс.

Под пирсом вода было темно-зеленая, а дальше — молочная, белая, теплая. Розовое небо стало выпуклым, накатилось рулоном над горизонтом. Белый прогулочный кораблик плыл, освещенный, из Аркадии в порт. В иллюминаторах ослепительно полыхало солнце. Кораблик взвыл, и едва последняя нота сирены утихла, раздалось из рубки: «А-А-Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех…»

Справа, со стороны той же Аркадии, из-за скал, выскочила моторка, метрах в десяти от пирса сделала крутой вираж и уткнулась, заглохнув, в берег. Смеясь, выскочили две девушки, легко оттолкнули лодку. Парень в лодке повозился с мотором, дернул за веревочку, круто лег на левый борт и помчался обратно. Девушки, прихрамывая на высоких каблуках, подходили. Им было лет по восемнадцать-двадцать. Крупную блондинку звали Марина, она была в розовом и улыбалась. Вторая, маленькая и черная, была в серой кофточке с красным и зеленым люрексом, в плиссированной юбке и белых носочках при черных лодочках. Она явно стеснялась и поглядывала исподлобья, как землеройка. Звали ее Анжела.

— А этот штымп куда поехал? — поздоровался Коля.

— На хату, а может и нет, — смеялась Марина.

— Чего ж не зашел?

— Та то ж Димец!

— А-а, — понял Коля.

Кока ничего не понял, да он и не слышал. Встреча с Игорем была приятной неожиданностью, но было и неприятно и жаль себя, что мир так тесен, что племя младое ходит по его берегам, живет ими, и наверняка интереснее. Если бы это были чужие, ладно. Чужие везде, а так… Будто что-то у нас не получилось.

Скатился Игорь с полной сумкой, подсел к Нелединскому.

— Я вас… тебя хорошо помню. Вы еще с Плющом заходили к нам на Жуковского играть на моем детском бильярде. Помнишь, такой, с никелированными шариками…

Темнело, Анжела все смелее поглядывала на Нелединского, часто смеялась, быстро-быстро постукивая кулачком по коленке. После каждого стакана она становилась все привлекательнее. Кофточка ее оказалась черной, благородного покроя и без всяких блесток. Игорь что-то доказывал, говорил о йогах, о самосовершенстве, о карме. Николай объяснял, что все это модные бредни, и если говорить о творчестве, а Игорь, как он понимает, поэт, то вся эта ахинея и творчество несовместны. Игорь не соглашался, и Нелединский предложил поговорить об этом через десять лет ровно в шесть часов вечера тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. На том и порешили. Игорь исчез. Кто-то темный и высокий подошел от берега, залаяла Шурик.

— Добрый вечер всем, — сказал благообразный старик с загорелой бритой головой.

— Привет, Семеныч, — ответил Коля.

Семеныч взял налитый стакан, пригляделся к Нелединскому и представился:

— Владислав Семенович Кучинский, профессор лингвистики. Новороссийский университет имени Мечникова. В смысле Новороссия — это край, куда входили губернии…

— Ладно, Семеныч, — устал Коля, — Кела сам бывший одессит.

— Нелединский, — представился Кока, — художник.

— Бывших одесситов не бывает, — строго назидал профессор Семеныч, — где бы они ни жили.

«Ох, бывают, — горестно думал Кока, — еще как бывают…»

Потом Семеныч принес из темноты еще какого-то питья. Пока он ходил, боцман объяснил, что Семеныч — какой там профессор, мелкая сошка КГБ, зухтер, стукач значит, по идеологической работе, вышел на пенсию, собирает по берегам стеклотару, от Аркадии до Чкаловского — его территория. «Километра два с половиной», — прикинул Кока.