Вернуться по следам - Глория Му

А потом он приехал.

Мы только что закончили с утренней кормежкой, все торчали во дворе и увидели, как на нашу грунтовку, ведущую к конюшне, сворачивает лошадиный фургон.

– Наверное, за Аяксом. Пойду Гешу позову. – Юлька побежала за Гешей, а мы с близнецами остались глазеть.

Фургон въехал в ворота, грамотно развернулся к конюшне задом и встал. Из кабины вышли двое, один – нормальный водила в кепаре, а вот второй… Второй был невысоким, стройным мужчиной, с ног до головы одетым в черное. Высокие сапоги, узкие брюки и шелковая рубаха с широкими рукавами, как у Зорро, – все было черным. Он был темноволос, темноглаз и невообразимо усат, кончики усов смешно торчали, как у Бармалея. То есть если бы мы тогда знали, кто такой Дали, я бы сказала, как у Дали, конечно, тем более что незнакомец здорово напоминал испанского психа профилем, но о Дали мы тогда не имели ни малейшего понятия. Поэтому Пашка и сказал:

– Ух ты! А это еще что за бармалей?

Всем было интересно, и мы стали подтягиваться поближе. Человек выглядел ряженым, эдаким опереточным злодеем, нормальные люди так не одеваются, да и не ходят – походка у него тоже была странной, он шел, словно на цыпочках, как балетный, то есть опирался не на всю стопу, а как бы только на пальцы ног, петухи еще так ходят, но этот двигался не с подпрыгом, а плавно, как кот.

Выбежал Геша и стал здороваться с этим ряженым, пожимать руку:

– Омар Оскарович, здравствуй, дорогой! А мы уж ждем, ждем…

Мы заподозрили неладное, и Пашка тихо спросил:

– Уж не тренер ли заявился? И этот клоун будет нас учить?!

Клоун с Гешей тем временем стали открывать дверь фургона. Судя по дикому грохоту и гневному визгу, в фургоне была лошадь – не самая добрая и спокойная в мире.

Распахнули двери, приставили сходни, и фургон снова покачнулся от мощного удара, сопровождаемого отборной бранью на лошадином языке.

Человек в черном вскинул руки – не резко, изящно и заговорил по-иностранному, рокоча согласными и распевая гласные. Из фургона донеслось обиженно-возмущенное ржание. Тогда приезжий кивнул Геше, они пошли внутрь, повозились там и вывели во двор вороного жеребца небывалой красоты. Щучья голова, лебединая шея, тонкие бабки, копытца-рюмочки, нежные, сильные, стройные ноги и круп, круглый и гладкий, – так рисуют лошадей на лубочных картинах.

– Мама… Держите меня, семеро… Араб… – на вдохе прошептал Пашка, ухватив нас с Денисом за руки.

– А… хадбан… – презрительно сказал Джо.

– Завидуешь просто. – Пашка все не мог отвести глаз от коня. – Не завидуй, Джоник, это… это…

– Грех, – закончила я.

Хаять такую лошадь – это был грех, другого слова я не могла подобрать. Конь и правда был слишком высоким и мощным для араба, но это его не портило, даже наоборот. Да что там, он был прекрасен. Он гарцевал, бешено ржал и, поднявшись на дыбы, легко стряхнул с поводьев Гешу и своего хозяина. Геша было изготовился схватить коня, но человек в черном остановил его жестом и снова заговорил с жеребцом на незнакомом языке. Конь зло завизжал и встал на свечку, и тогда этот, усатый, рассмеялся, откинув голову, словно ему нравилось, что жеребец такой свирепый. Все так же смеясь, он пошел к жеребцу, а потом – хоп! – оказался у него на спине, движение было молниеносным, мы просто его не заметили.

Конь все еще гневался, но человек сидел на неоседланной лошади легко и вольготно, словно это было самое удобное место в мире. Он что-то крикнул, и конь рванул к воротам, послушно побежал к манежу, но там снова стал буянить и брыкаться.

Человек сидел как влитой, словно они с лошадью были одним неделимым существом, и, хотя конь ярился под ним, почему-то стало ясно, что он вовсе не собирается сбрасывать всадника, это просто такой балет-рассказ – как ему, жеребцу, было плохо в коневозке, как страшно, как там неприятно пахло соляркой, ну и главное – там было тесно, тесно, тесно, и почему он, человек, это допустил? Конь изливал гнев и жалобы, но не в словах, а в пластике, и человек отвечал ему так же. Мы все завороженно смотрели на этот танец, и, когда жеребец высказался, пошел сначала галопом, а потом рысью, по-петушиному распустив хвост по ветру, мы прямо заныли хором, такая это была красота.

– Как его зовут? – спросил Пашка у Геши, который тоже стоял и смотрел на красоту.

– Омар Оскарович Бабаев. Он теперь вас тренировать будет.

– Коня как зовут?

– А. Баядер его зовут.

– Баядер… – эхом повторил Пашка, и стало ясно, что он пропал, что никогда он больше не назовет клоуном человека, владеющего таким сокровищем, а будет чистить ему сапоги, и подбирать крошки с его стола, и ловить каждое слово.

Омар Оскарович тем временем шел к нам по двору, ведя за собой Баядера, мирного и спокойного, словно это не он выкидывал только что немыслимые коленца в манеже.

Геша засуетился:

– Знакомьтесь, знакомьтесь… Это Дж… Иван, Гена и Маринка, конюхи наши… Вот детки, – он подпихнул нас вперед, словно цыплят, – Дениска вот, Паня, Глоша и Юличка…

Бабаев молча разглядывал нас всех. Взгляд у него был нехороший, жуткий – черные, пустые, словно беззвездное небо, глаза, радужка и зрачок сливаются по цвету, и от этого кажется, будто смотришь в ружейные дула, из которых вот-вот полыхнет смертью. Мы все ошиблись, нисколько не был он смешным, этот нелепо одетый человек, а был он темным, холодным и страшным, как зимняя ночь в лесу.

– Это вся группа? – спросил он.

– Так да, – пожал плечами Геша, – разбежались остальные. Вайнберг с мая не тренирует, а другой тренер… ну, другой тренер… В общем, с мая они не занимаются. Сами тут повторяли кой-чего, а так – никто их не вел.

– Седлайте лошадей, – сказал нам Бабаев. – Хочу посмотреть вас в деле.

Все стояли и молчали как дураки. Юлька онемела от страха, Пашка – от восхищения, а мы с Денисом и не были никогда говорунами. Не то чтобы мне так уж хотелось первой заговаривать с этим противным типом, но не стоять же столбом, ей-богу, поэтому я, как могла вежливо, сказала:

– Мы работали индивидуальные трюки в седле, групповые на гурте, ну и одиночные – тоже на гурте или вольтижировочном седле. Что вы хотите посмотреть, Омар Оскарович?

Он медленно повернулся ко мне, окинул удивленным взглядом и ответил не сразу – словно к нему с вопросом обратилась лошадь и ему нужно было время, чтобы примириться с этим фактом и решить, стоит ли с ней, лошадью, вообще разговаривать.

– Сначала в седле, по одному, – наконец ответил он, – а потом покажете групповые номера.

Мы потянулись к конюшне, только Пашка задержался рядом с Бабаевым.

– А можно его погладить? – спросил он, указывая на Баядера, который стоял, уткнувшись мордой в плечо хозяину.

– Никогда не трогай этого коня, мальчик, – останешься без руки. И не заставляй меня ждать. Не люблю. – Бабаев жестом отослал Пашку и больше на него не смотрел.