Остров на краю света - Джоанн Харрис

Но другие были менее легковерны. От них не укрылось значение того факта, что в «Элеоноре-2» нашли динамит; Ален считал, что Жан Большой хотел уничтожить волнолом у «Иммортелей», не справился с лодкой и его выкинуло на скалы.

— Он пожертвовал собой, — повторял Ален любому, кто готов был его слушать. — Он раньше нас всех понял, что это единственный способ остановить нашествие Бримана.

Это объяснение было нисколько не менее правдоподобным, чем любое другое. Несчастный случай; самоубийство; подвиг… Правды никто не знал; Жан Большой никому не сказал о своих планах, и нам оставалось только гадать. В смерти, как и в жизни, отец умел хранить тайны.

В утро своего возвращения я пошла на Ла Гулю. Лоло и Дамьен сидели у края воды, оба молчаливы и недвижны, как скалы. Казалось, они чего-то ждут. Прилив как раз поворачивал на отлив; его отступление было отмечено темными запятыми мокрого песка. На скуле у Дамьена был свежий синяк. Когда я сказала об этом, Дамьен пожал плечами. «Я упал», — сказал он, даже не стараясь, чтобы ложь выглядела убедительной.

Лоло взглянул на меня.

— Дамьен правильно говорил, — мрачно сказал он. — Ни к чему нам этот пляж. Он все испортил. Раньше нам было лучше.

Он говорил без злости, но с глубокой усталостью, что меня еще больше обеспокоило.

— Просто тогда мы этого не знали.

Дамьен кивнул.

— Мы бы и так выжили. Если б море подошло слишком близко, мы бы просто переехали подальше от воды.

— Или уехали совсем.

Я кивнула. Почему-то сейчас отъезд с острова не казался мне такой уж ужасной перспективой.

— В конце концов, это всего лишь место, э?

— Ну да. Всяких других мест полно.

Интересно, знает ли Капуцина, что думает ее внук. Дамьен, Ксавье, Мерседес, Лоло… Если так пойдет, то через год в Ле Салане совсем не останется молодых лиц.

Оба мальчика глядели в сторону Бушу. Его сейчас не было видно, он покажется часа через четыре или пять, когда прилив обнажит устричные отмели.

— А что, если они его разберут, э? — с непонятным чувством спросил Лоло.

Дамьен кивнул.

— Пускай забирают свой песок обратно. Мы и без него обойдемся.

— Угу. Не нужен нам ихний уссинский песок.

Я была поражена, поняв, что почти готова с ним согласиться.

Однако после моего возвращения оказалось, что саланцы, вопреки всему, стали проводить на пляже гораздо больше времени. Они не купались и не загорали — они же не отдыхающие какие — и даже не беседовали между собой, как мы часто беседовали на пляже летом. Теперь на Ла Гулю не было ни шашлыков, ни костров, ни пикников с выпивкой. Теперь мы прокрадывались туда втайне, рано утром или когда прилив поворачивался, украдкой пропускали песок меж пальцев, избегая смотреть друг другу в глаза.

Песок нас завораживал. Теперь мы смотрели на него по-другому; он был уже не золотой пылью, но пылью веков: в нем были кости, раковины, микроскопические кусочки окаменелостей, истолченное в порошок стекло, покоренный камень, осколки невообразимых времен. В песке были люди: любовники, дети, предатели, герои. В нем были черепицы давно снесенных домов. В нем были воины и рыбаки, фашистские самолеты, осколки тарелок и обломки идолов. В нем были восстание и поражение. В нем было все, и он все уравнивал.

Теперь мы это понимали — понимали, до чего все было бессмысленно: наша война с приливами, с уссинцами. Мы точно знали, что будет дальше.