Революция - Дженнифер Доннелли

Это не Виржиль.

Это красавец гот, который стоял в стороне. Он смотрит на меня, и чувство, что я его откуда-то знаю, все крепнет. У него темные глаза и густые волосы, собранные в хвост. Его широкоскулое напудренное лицо кажется мертвенно-бледным. На губах красная помада, на щеке нарисована мушка. Он одет в прикольные штаны до колен и белую рубашку с распахнутым воротом и воланами вместо манжет, а поверх — что-то вроде длинного шелкового жилета. И красная лента вокруг шеи. Все вместе выглядит ужасно странно.

— Скажите, что это за музыка? — спрашивает он, кивая на айпод.

— Без понятия. Какой-то хаус, — отвечаю я.

— А что за устройство издает звуки?

— Ну как… обычный айпод.

— Ничего подобного прежде не видел.

— Серьезно? Даже не знаю, что сказать. Может, новая модель, — отвечаю я.

Он садится рядом и проводит рукой по чехлу моей гитары.

— Я получил истинное удовольствие от вашей игры, — говорит он. — У вашего инструмента восхитительное звучание. Как зовут мастера?

— Гибсон…

— Позволите взглянуть?..

Я достаю гитару из чехла и протягиваю ему. Он с любопытством вертит ее в руках.

— Корпус гораздо крупнее, чем принято, — комментирует он. — Вероятно, Италия?..

— Чувак! — Я закатываю глаза. — Говорю же — Гибсон. Это Америка.

Его придурковатая манера разговаривать начинает меня раздражать.

— Америка… — удивляется он. — Не знал, что там есть гитарные мастера. Похоже, это не такой уж варварский край.

— Да уж. Так чего, сыграешь или просто будешь смотреть?

Он кивает и начинает играть что-то из Люлли. Я едва слышу его поверх грохочущей из колонок музыки, но то, что удается разобрать, — замечательно. Даже виртуозно.

— Достойный инструмент, — резюмирует он, убирая гитару назад в чехол. — Я, знаете ли, сам пишу музыку, — добавляет он и тут же поправляется: — Раньше писал.

Он замечает красную ленту на моей шее, и глаза его загораются.

— Так вы из нашего круга? — спрашивает он. — Не помню, чтобы мы с вами встречались на балу вдовы Богарне… да и на других балах тоже. Но, возможно, я знаю кого-то из вашей семьи?..

— Да какая разница? — не понимаю я.

У меня начинает кружиться голова. Вино было ошибкой. Большой ошибкой. Где же Виржиль? Скорее бы уйти.

— Будьте спокойны. Я сохраню ваш секрет. Мои друзья — видите их? Стефан, Франсуа, Анри… Они все едва спаслись, — продолжает гот и дотрагивается до моей ленты. — Вы носите красную ленту, как и мы, — он кивает в сторону своих друзей. — Мы все одинаково пострадали. Позвольте спросить, кого потеряли вы?

Я сжимаю в руке ключик Трумена. Откуда он знает, что я кого-то потеряла?

— Брата, — отвечаю я.

Он кивает. Его взгляд печален.

— Мои соболезнования, месье, — говорит он.

Месье? Он что, решил, что я парень? Что за бред. Я собираюсь сообщить ему, что он ошибся, но тут он спрашивает:

— А кто остальные гости? На этом балу жертв я никого не узнаю.

Бал жертв? Все, что до сих пор казалось мне в его словах странным, становится вообще непостижимым. Я читала про балы жертв, когда прошлый раз спускалась в катакомбы: после свержения Робеспьера на таких балах собирались дворяне, потерявшие кого-то из родных во время Террора.

— У вас что, историческая реконструкция? — спрашиваю я. — Такой школьный проект или что-то в этом духе?

Он непонимающе смотрит на меня и собирается уже ответить, но тут чей-то голос кричит:

— Шухер! Копы!