Избранные дни - Майкл Каннингем

— Все-таки не слишком убедительно.

— А я и не собирался ни в чем тебя убеждать. Кстати, сурки уже приготовились?

— По-моему, это не сурки.

— Какая разница. Страшно есть хочется. Пусть даже будут с кровью, я не против.

Саймон подал облученное мясо. Катарина, присев между ним и мальчиком, молча принялась за свою долю добычи. После ужина она закопала несъеденные остатки, а мальчик отправился спать в заднюю часть трейлера. Саймон с Катариной остались на воздухе. Они сидели рядышком на поросшем травой холме. Ветер тихо шелестел травой, в густо-черном небе пронзительно блестели звезды. На поверхности озера вспыхивали призрачные искорки — отражения звезд.

Саймон спросил:

— Ты тоскуешь по Надии?

— Нет.

— Но там же твой дом. Ты оттуда родом.

— Там ничего.

Он хотел возразить, но задумался. Там все же что-то было. Что-то есть везде. С другой стороны, от первого (и возможно, последнего) контакта с инопланетной жизнью земляне ожидали гораздо большего. Они потратили несметные суммы и десятилетия трудов — и что в результате обнаружили? Созданий, которые за десять тысяч лет умудрились не изобрести письменности. Которые обитали в слепленных из глины хижинах и сами впрягались в свои деревянные повозки. Где же золотые города, жрецы и ученые? Где же великие открытия, достижения медицины, творения искусства?

— Слыхал, места там суровые.

— Не для меня.

— Знаешь, — сказал он, — по-моему, тебе не стоит разводить такую таинственность вокруг твоего прошлого. Тебе это не кажется чуточку излишним?

Катарина сидела рядом и тихонько певуче дышала.

Помолчав, Саймон сказал:

— Ну ладно. Про меня тебе что-нибудь интересно узнать?

— Нет.

— Что, все надиане такие?

— Какие?

Его лица коснулся порыв ветра, сухо пахнущего травой.

Он спросил:

— Тебе не противно меня слушать? Я тебе не надоедаю своими разговорами?

— Нет. Мне нравится.

— Я рад.

Снова наступила тишина, в которой звучала легкая песнь ее дыхания.

Он сказал:

— Дело в том, что у меня скопились кое-какие вопросы. К тебе как к биологическому существу.

— Спрашивай.

— Некоторые могут оказаться не к месту. В смысле разницы между надианами и людьми…

— Спрашивай.

— Хорошо. Например, сны. Можно спросить тебя про сны?

— Да.

— Когда я сплю, у меня в голове словно всплывает что-то, мелькают звуки и образы. Не совсем уж бессвязные, но и ни в какую картину они не складываются. Я даже не уверен, сны ли это, или это просто разряды в моих схемах. Насколько я знаю, биологическим существам снятся целые истории. Подчас загадочные, но связные и полные смысла. Все так?

— Нет.

— Тебя не затруднит ответить поподробнее?

— Не целые истории. Они меняются.

— Хочешь сказать, одни истории сменяются другими?

— Да.

— А не бывает так, что ты просыпаешься с чувством, что тебе снилось что-то очень важное? Пусть даже смысл сновидения не совсем ясен. Тебе никогда не кажется, что во сне тебе что-то объяснили?

— Нет.

— Понятно. Ладно, попробуем переменить тему. Голос, которым я сейчас с тобой говорю, к которому ты привыкла и который является для тебя, так сказать, продолжением моего «я», — этот голос запрограммирован. Его ритмы, словарный запас, интонации, любимые словечки — все придумано Эмори Лоуэллом, чтобы я как можно больше походил на человека. А еще, конечно, эти непроизвольно вылетающие стихи… В мозгу же у меня творится совсем другое. Мне странно бывает — вот прямо сейчас, например, странно — слышать собственную речь. Она мало общего имеет с тем, что я слышу внутри себя. Намерение заговорить исходит от меня, я собираюсь сказать то или иное, но как это будет сказано — от меня уже не зависит. Если бы ты могла увидеть, что происходит у меня в голове, как работают микросхемы, ты бы в ужасе отшатнулась. Ты бы поняла, что я — механизм. Бездушный механизм.

— У меня тоже, — сказала Катарина.

— То, что ты говоришь — не то же, что думаешь?

— Да.

— Ну с тобой понятно. Ты разговариваешь на чужом языке.

— И на моем языке.

— То есть на Надии ты тоже чувствовала разницу между тем, какой представляешься другим и какой — себе?

— Да.

— Приятно, что ты так говоришь.

— Это правда.

Они еще немного посидели и помолчали. Саймона охватило знакомое чувство, что Катарина куда-то уходит, но на сей раз оно было явственней, как если бы она замкнулась в себе тщательнее, чем обычно. В какой-то момент ему показалось, что она и вправду ушла, но, повернув голову, он увидел, что она сидит где сидела.

Ему хотелось, чтобы она снова стала такой, какой была у озера. Чтобы стала темным силуэтом на темном небе и оглянулась застенчиво на произнесенное им слово «красота». Но то мгновение безвозвратно ушло, и она снова была вещественна, как забытый чемодан.

Саймон сказал:

— Побудь этот день и эту ночь со мною, и у тебя будет источник всех поэм.

— Иду спать.

— А я еще немного посижу.

— Да.

— Спокойной ночи.

Она беззвучно встала. Он услышал, как с негромким щелчком закрылась за ней дверь «виннебаго».

На следующее утро Люк заболел. У него горело лицо, его лихорадило. Однако он утверждал, что только выглядит больным, и настоял на том, чтобы продолжить путь на своем обычном месте между Саймоном и Катариной. Там он и ехал, пока ему не пришлось внезапно попросить Саймона остановиться. Его стошнило, и Катарина заявила, что не принятые его желудком кусочки мяса надо обязательно закопать. Саймон терпеливо ждал. Ребенок и надианка были такими, какими были. В то же время ему припомнилось, что похожую ситуацию он видел в каком-то фильме — мужчина путешествует с ребенком и женщиной, терпеливо перенося все возникающие из-за них задержки, за которые их никак нельзя винить, но которые тем не менее вызывают у него досаду.

Катарина уложила Люка на откидную кровать, где ночью спал Саймон. Когда мальчик устроился там, они поехали дальше.

Саймон сказал:

— Что-то все-таки с тем озером было не то.

— Да, — согласилась Катарина.

— Тебя ведь тоже немного мутит?

— Да.

— Не надо было пускать вас в воду.

— Не виноват.