Свои - Валентин Черных

Мы с Большим Иваном шли вдоль канала.

— Ельцин — это серьезно? — повторил вопрос Большой Иван.

Я выдержал паузу и спросил сам:

— А как считает ваша контора глубокого бурения?

— В конторе мнения неоднозначные.

— А как считаешь ты сам?

— Я думаю, всерьез и надолго.

— Как считать — долго? Как Сталин — на тридцать лет, как Хрущев — на десять или как Брежнев — на восемнадцать?

— Сегодня и пять лет — надолго. Россия еще один эксперимент не выдержит.

— Не очень понимаю, вернее, совсем не понимаю.

— Все повторяется. Владимир Ильич затеял революцию не потому, что был озабочен бедственным положением пролетариата, а чтобы расквитаться с Романовыми за казнь своего брата. У Ельцина большевики раскулачили отца и деда, и он сведет счеты с большевиками. Мы просчитали все его поступки. Он ничего не прощает.

— Тогда он не простит в первую очередь Горбачева.

— Конечно. Мы можем просчитать его в связи с конкретными людьми. Но если он придет к власти, он будет опираться на других. Многих мы можем просчитать и просчитали. Но эти люди — бегуны на короткую дистанцию, и он их заменит. На кого — мы сегодня не знаем. Еще мы знаем, что, если начнется гражданская война, когда мы напичканы ядерным оружием, никому мало не покажется.

Тогда я не мог понять, чего же от меня хочет Большой Иван, и его предложение воспринял почти как абсурд.

— Ты не думал баллотироваться в депутаты Верховного Совета?

— Когда мы по представленной нам квоте в Союзе кинематографистов выдвигали своих десять депутатов, меня не выдвинули. Я фигура не такого веса в кинематографе, чтобы меня выдвигать.

— Не скажи, — не согласился Большой Иван. — В своей Псковской области ты — фигура. Тобой гордятся, за тебя проголосуют. Я думаю, пришла пора, когда страной будут править не партийные функционеры, которые двигаются по ступенькам, а новые политики.

— Кто такие?

— Такие, каких знают почти все. Рейган был актером. Ты и актер, и режиссер.

— Рейган был еще и губернатором.

— У нас губернаторов пока нет. Но ты вполне можешь начать с депутата Верховного Совета.

— Ты серьезно? Я — Президент?

— Может быть, вначале вице-президент. Во всяком случае. Организация не исключает такой возможности.

— Какая Организация?

— Есть только одна Организация, которая будет существовать при любой власти.

— А кто меня выдвинет в кандидаты?

— Это не проблема. К тому же тебе наверняка захочется выиграть у своего давнего недоброжелателя.

— У кого?

— От области собирается баллотироваться Воротников.

— Бывший секретарь обкома?

— И отец одноклассника, который увел твою девушку.

— А вот этого не было.

— Но младший Воротников женился на Вере.

— Вера была очень красивой.

— Она и сейчас красива.

— Я ей позвоню.

— Ее нет в Москве. Они с мужем в Софии.

— Если бы я об этом узнал раньше, то обязательно зашел бы, когда был в Болгарии.

— Еще зайдешь. Кстати, все ваши сложности с фильмом о председателе начались после того, как Воротников высказался о фильме. Вам повезло, что мнение аграриев ЦК партии не успели донести до Брежнева. Обычно он прислушивался к партийным чиновникам. По-видимому, Воротников-старший чего-то не может тебе простить по сей день.

— Я ему тоже.

Я не заметил, как завелся, вернее, не заметил, как меня завели. То, что я оказался в списке кандидатов в депутаты Верховного Совета, Воротникову-старшему очень не понравилось. Но позвонила мне Вера. Ее голос я узнал по первым произнесенным словам и спросил:

— Ты звонишь из Софии?

Она засмеялась и явно обрадовалась.

— Неужели узнал?

— Ты по-псковски по-прежнему акаешь.

— Почему не позвонил, когда был в Софии?

— Я узнал позже, что ты в Софии и замужем за Воротником.

— Давай встретимся, — предложила Вера. — В Москве твоя соседка по Красногородску Лида. Соберемся в субботу у нас.

Я понял, что ее попросили организовать встречу. Только отец или сын тоже?

— В субботу не могу, буду на съемках.

— А когда вернешься?

— Почти через месяц.

Отпуска у дипломатов ведь не бесконечные. Если она звонит по просьбе отца и сына, то они заинтересованы встретиться как можно скорее. Моя кандидатура только обсуждалась в областных властных структурах. Любого другого кандидата можно отвергнуть — позвонит секретарь ЦК в обком, и сам Воротников обзвонит тех, с кем работал в области. Но я уже был хорошо известен, и мною гордились. К тому же я показал себя достаточно скандальным, чтобы связываться со мною без опаски. В эти несколько секунд телефонного разговора я вдруг понял, что буду баллотироваться обязательно. Никому и никогда я не признавался, что оказался в политике, чтобы свести счеты с Воротниковым-старшим и наставить рога Воротникову-младшему.

— Ты когда уезжаешь?

— Послезавтра.

— Можем встретиться завтра. Запиши адрес.

— Я к Воротниковым не пойду.

— Неужели ты не забыл ту школьную драку?

— Кое-что было и после, и совсем недавно.

— Извини, я сейчас только выключу чайник.

Возможно, она и выключала чайник, но, может быть, сейчас, зажав ладонью мембрану телефона, советовалась с отцом, или сыном, или сразу с обоими.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Назначай сам место и время встречи.

— На Патриарших прудах есть симпатичное кафе.

— Согласна, — ответила она тускло, будто устала от разговора.

Мы встретились в кафе на следующий день. Она мало изменилась. По-прежнему стройная, явно несколько раз в неделю теннис или бассейн. Коснулась губами моей щеки. Я обнял ее, она подалась ко мне, и я понял, что она всему выучилась.

— Сколько у тебя времени? — спросил я, когда мы выпили по чашке плохого кофе и она выкурила сигарету.

— Часа два-три.

— Лучше, если три. Поехали ко мне, — предложил я. — Я живу на канале, будем сидеть на лоджии, пить хорошее вино и смотреть на проезжающие белые теплоходы.

— Поехали, — тут же согласилась она.

У себя дома еще с порога я начал снимать с нее одежду. Да и снимать-то особенно нечего: платье, трусики, лифчик. По случаю жаркой погоды она была без чулок.

— Позиция номер шесть, — вспомнив книгу о сексуальном воспитании шведских школьников, сказал я.