Записки санитара морга - Артемий Ульянов

Погрузившись в подготовку к работе, которую очень хотелось сделать идеально, я немного отвлекся от гнетущего предчувствия, что не отпускало меня с того самого момента, как я вытряхнул из пакета маленький пиджачок. Оно вернулось рывком, вместе с трелью звонка служебного входа. Тот же фургончик, что и вчера, привез гроб. Двое незнакомых мужчин, поздоровавшись кивком, выгрузили его, поставив на подкат, который я выкатил к дверям. Так же сухо попрощавшись, они исчезли за дверью отделения.

Закатив подкат в ритуальную комнату, я разглядывал гроб. До этого дня я видел такие только в кино. Сейчас же он стоял передо мною – непривычно маленький, утопающий в пышных сборках и кружевах синего и голубого шелка, с маленьким веночком из белых ненастоящих цветов на крышке, скорее похожий на роскошную елочную игрушку. Было в нем что-то притягательное и отталкивающее одновременно. И это странное сочетание завораживало. Но когда я бережно и аккуратно поместил в него Ваню, сквозь шелк, кружева и цветы проступило истинное назначение деревянного ящика.

Закончив с дефектовкой и гримом, я отступил на пару шагов назад, чтобы оценить свои усилия. Если покойник был сделан на достойном уровне, Бумажкин обычно говорил «хорошо смотрится». Глядя на Первенцева, я не мог так сказать. Десятилетний ребенок не мог хорошо выглядеть в гробу, даже если работа санитара была проделана безупречно. Дитя, символ продолжения жизни, символ будущего, зажатый в шелковых тисках смерти – зрелище, противное самой природе человека. И чем дольше я смотрел на подкат с гробом, тем больше в этом убеждался.

Без пятнадцати двенадцать двор морга начал заполняться людьми в черной одежде, с охапками цветов и с серыми опустошенными лицами. Некоторых поддерживали под руки близкие, кому-то из старшего поколения семьи Первенцевых стало плохо еще до того, как распахнулись двери траурного зала. Крепкий статный мужчина лет пятидесяти рыдал, закрыв лицо руками. Асфальтированное пространство двора заполнялось отчаянием и беспомощностью перед лицом потери. Стены Царства мертвых четвертой клиники видели немало горя за прошедшие годы. Но это горе было особенным. Оно было сильнее людей.

Оформив документы, я выкатил гроб в траурный зал и установил его на постамент вместе с мрачным худощавым мужчиной из числа дальних родственников. Расставив венки, я распахнул двери зала, отчего двор взвыл стонами десятков голосов, над которыми пронзительно пульсировали страшные вскрики Ваниной матери. Женщина не плакала и не причитала. Она конвульсивно кричала, будто обреченное животное, загнанное в угол безжалостной жизнью. Лишь мельком взглянув на нее, я сразу понял – ее жизнь на исходе. И не важно, сколько ей отведено. Она умрет вместе с сыном, как только маленький гроб коснется дна могилы. Мертвая станет ходить по этой земле еще много лет, растворившись в толпе живых. И вернется к жизни лишь тогда, когда ляжет рядом с сыном, обретя его по ту сторону бытия.

Плотно закрыв три пары широких массивных дверей, отделяющих траурный зал и зону выдачи от отделения, замер у чуть приоткрытой двери служебного входа. Глядя на катафалк сквозь узкую щель дверного проема, я подсматривал за чужим горем, не в силах оторваться от этого страшного зрелища, словно ребенок, пробравшийся к месту казни.

Она была в самом разгаре. Крики матери, взлетающие над рыданиями остальных, вспыхивали запредельной болью, вырываясь во двор сквозь тяжелые двери траурного зала. Я старался не слышать их, но они врезались в душу, оставляя глубокие болезненные отпечатки, которые всегда будут со мной. Сознание против моей воли рисовало картинки последних минут жизни мальчишки, играющего с друзьями в песчаном карьере. Обратный отсчет его жизни тикал у меня в мозгу, словно безжалостный часовой механизм бомбы, что стерла с лица земли семью Первенцевых, лишив их общего счастья. Превратив в горстку опустошенных родственников, разом погребенных под тоннами песка.

Не знаю, сколько все это продолжалось. Пять минут, десять, двадцать? В тот теплый тихий воскресный день время потеряло значение для мертвых Первенцевых, оставшихся среди живых. И я, затихший у приоткрытой двери служебного входа, тоже не чувствовал его, не сводя глаз с неказистого «пазика». Но вдруг наваждение рухнуло, рассыпавшись от утробного хриплого урчания заводящегося автобуса. Четверо мужчин с заплаканными серыми лицами бережно вынесли маленький невесомый гроб. Когда он скрылся в чреве автобуса, по ступеням крыльца траурного зала потекла плотная толпа, одетая в черное и обсыпанная яркими пятнами похоронных букетов. В центре нее шла мать Вани, зажатая со всех сторон бессильным сочувствием. Сойдя со ступеней, она внезапно обмякла, потеряв сознание и скрывшись под склонившимися над ней людьми. Подхватив ее на руки, они понесли ее к «пазику», как несколько секунд назад несли к нему гроб с тем, что осталось от ее сына.

Вскоре звук автобуса стих, унося от ворот Царства мертвых самые страшные похороны, выпавшие на долю санитара Антонова. Оставшись один, я с силой хлопнул дверью. Дважды повернув ключ в замке, надежно закрыл ее, будто боялся, что остатки горя Первенцевых, еще витавшие во дворе морга, проберутся ко мне. «Надо бы закрыть зал», – подумал я. Но не стал этого делать, отложив на потом. Боялся, что увижу в его прохладных мраморных стенах тени Первенцевых, рыдающих у постамента. А потому поспешил убраться подальше в глубь отделения. Рухнув на диван в «двенашке», посидел с пару минут. Очень хотелось, чтобы прямо сейчас заявилась бригада перевозки. Разухабистые брутальные парни, в форменных костюмах «скорой помощи», они бы заставили меня надеть циничную маску профессионального санитара, не знающего сочувствия в стенах патанатомии. Обменявшись с ними парой шуток, стал бы оформлять документы, слушая смачные байки, полные «черного юмора». Это наверняка бы помогло…

«Просто я очень устал, очень», – оправдывался дежурный Харон четвертой клиники, проведя рукой по влажным глазам. «Все от этого. Может, выпить? Приму-ка, пожалуй, лучше капель». Со вздохом поднялся, вынул из кармана хирургической пижамы капли, которые достал из аптечки перед выдачей. Как чувствовал, что они обязательно пригодятся кому-то из родни. И они пригодились. Накапав в рюмку изрядную дозу, помедлил и добавил еще столько же. Разведя водой, разом опрокинул в себя спасительное пахучее снадобье. Спустя несколько минут горе Первенцевых стало затихать во мне, уступая место мягкой дремоте, навалившейся на веки. Вытянувшись на диване, я сгреб в объятиях казенную подушку, одетую в наволочку со штампом прачечной в виде размытого от частых стирок слова «морг». Закрыв глаза, стал ждать вязкого медикаментозного сна, который топтался где-то совсем рядом, но никак не желал подойти вплотную.

«Ты, Антонов, столько народу похоронил… И все они были тебе чужими», – плавно текли в моей голове заторможенные мысли. «А с другой стороны и не был никогда. Вот и пытаешься на себя примерить». Я был поздним ребенком, а потому был еще совсем маленьким, когда бабушки и дедушки ушли в иной мир. К тому же я почти их не знал, ведь жили они на другом конце нашей огромной страны. Это горе прошло мимо, лишь слегка коснувшись меня родительскими слезами, которых я очень боялся. И лишь однажды я безутешно рыдал над телом, держа его в крошечных ладошках.