Любимые - Виктория Хислоп

Темис осталась в тот день дома, не включала радио, даже чтобы послушать музыку, и задернула шторы.

Недовольство режимом выражалось очень слабо. В прессе действовала цензура, и каждый раз, когда Темис видела газету хунты, сообщавшей об экономических успехах и репутации за границей, ей хотелось схватить лист с прилавка и растоптать. Но такой поступок сочли бы подрывной деятельностью. Все, кто выделялся, причислялись к коммунистам, а для получения приличной работы нужна была чистая биография. Темис и Йоргос понимали это, особенно думая о детях.

Где-то до сих пор хранилось ее дело, и власти уже отправили множество таких, как она, в тюрьмы. Темис ненавидела режим, но ради семьи скрывала свои истинные взгляды. Если кто-то из младших детей жаловался на новые меры в школе (к примеру, обязательная короткая стрижка злила Спироса), она отвечала равнодушно или погружалась с головой в домашние заботы, чтобы скрыть эмоции. В такие моменты Темис бывало стыдно. Когда-то она боролась против того же фашизма, но сейчас стала трусливой, не могла высказаться или спеть революционную песню. Снова нахлынули воспоминания о том, как она ходила по горам с винтовкой за плечом, с черными от грязи ногтями и пустым желудком.

Темис знала, что не должна винить в бездействии только себя. Со временем многие люди, которые, подобно ей, ненавидели хунту, лишились воли выражать свое мнение. С правлением полковников экономика все росла, увеличивались зарплаты. Когда в конце ноября они сели отметить день ангела Андреаса, Танасис заметил, что стол ломится от тарелок. Темис понимала, на что намекал брат. Для многих счастье заключалось в социальной стабильности, хорошем образовании для детей, автобусах, которые ходили вовремя, и нормальной еде.

Пока в Темис угасала искра, в душе Никоса разгоралось пламя. Мать видела это в его взгляде, в нервных повадках. Он проводил все меньше времени дома, работал по вечерам в библиотеке и практически не ночевал в своей постели. Сын похудел и редко улыбался.

– Твой парень больше ко мне не заходит, – пожаловался Танасис.

– Мы сами его почти не видим, – ответила Темис. – Он весь в учебе. Мне кажется, он слишком усердно работает.

– Хорошо, что он так хочет преуспеть. Особенно после того, как началась его жизнь…

– Танасис, прошу, не говори об этом, – поругала его Темис.

Танасис больше ничего не сказал. Порой, когда они оставались наедине, он упоминал прошлое. Вспоминал их семью: мать, отца, Паноса и Маргариту. Прошли десятилетия после ухода матери, но Танасису нравилось вспоминать и плохие времена, а Темис стала его единственным слушателем. У него не осталось друзей детства, да и за все годы он не обзавелся приятелями. В последнее время он встречался только с сестрой и ее семьей, а они так привыкли к его шрамам, что даже их не замечали. Рубцы так и не утратили яркости и глубины, и стоило Танасису выйти на улицу, как люди отворачивались от него или переходили на другую сторону. Он чувствовал, как краснела от стыда и ярости половина лица.

Как-то теплым весенним деньком он шел по улице Патисион и увидел впереди небольшую группу людей. Женщина с ребенком разговаривала с солдатом. Казалось, они знали друг друга: они улыбались и смеялись, возможно флиртовали. Обычно Танасис избегал смотреть на женщин, но эта была ослепительной красавицей, и он не мог оторвать глаз. Длинные блестящие волосы цвета спелых каштанов, пухлые губы с алой помадой, ярко-зеленое пальто, затянутое поясом, чтобы подчеркнуть талию, и достаточно короткое, чтобы обнажить колени. Троица стояла посреди тротуара, и Танасис не мог их обойти.

Пару секунд он смотрел на современную Афродиту, но вдруг крики мальчика вернули его к реальности. Зарывшись лицом в юбку матери, ребенок так громко вопил, что окружающие стали оглядываться в поисках причины. Вокруг матери и ребенка собралась небольшая группа людей, а молодой капрал повернулся к Танасису.

– Ты! Убирайся отсюда! Сейчас же! – приказал он. – Держись подальше от этих людей. И больше не тревожь их.

Танасис, дрожа от страха и ярости, отвернулся, он еле держался на ногах. Трость выпала из его руки, стукнувшись о тротуар.

Он чувствовал опасность. Нагнись он, чтобы подобрать трость, мог бы запросто упасть, но и домой ему было не дойти без помощи. Танасис замешкался. Через секунду перед ним вырос солдат. Танасис чувствовал на лице его дыхание.

Юноша легонько толкнул его, и Танасис рухнул на землю. Он лежал неподвижно, вспоминая, как сам не раз пинал беззащитного человека, и приготовился к удару ботинком под ребра или в пах. Этого не последовало, только раздались приглушенные шаги. Кажется, они удалялись.

Танасис попытался перевернуться, чтобы встать, но не мог найти опору, а плечо было развернуто как-то странно. Только теперь нахлынула боль. Несколько человек обошли его стороной, у него не было сил даже вскрикнуть. Кто-то подтолкнул ему ногой трость, но Танасис не мог до нее дотянуться. Должно быть, люди решили, что он пьяница, потерявший сознание на улице.

Он не знал, сколько пролежал там, – из-за повреждения плеча он не мог взглянуть на часы. Может, солдат все еще стоял над ним с усмешкой в глазах?

Вдруг кто-то наклонился к нему. Голос показался знакомым.

– Дядя Танасис! Вы в порядке? Что случилось? Давайте вас поднимем!

Танасис не ответил. Он был растерян и плохо соображал.

– У вас кровь на голове! – сказал Никос, увидев на асфальте пурпурную лужицу, которая уже подсохла. – Нужно отвести вас домой.

Только когда Никос пошевелил его, Танасис вскрикнул от боли.

– Дело в плече, – выдохнул он.

Никос тут же подумал о мяснике, Хацопулосе, жившем на соседнем переулке. Юноша как-то слышал от прабабушки, что она никогда не покупала мясо в другом месте.

– Благодаря этому человеку мы выжили во время войны, – говорила она и описывала, как во времена оккупации он отдавал им требуху и обрезки.

Теперь семье вновь потребовалась помощь.

– Я сейчас вернусь, – тихо прошептал Никос.

Вскоре Никос с помощью крепкого сына мясника аккуратно перенес Танасиса на площадь. Она находилась всего в двухстах метрах, но они шли до парадной двери десять минут и еще пять поднимали его по лестнице. Танасис сильно похудел с возрастом, и любой мог в одиночку поднять его, но они не хотели тревожить его поврежденное плечо и несли, словно фарфоровую куклу.

Темис стала переживать за Танасиса, когда он не явился на ужин. Брат редко выходил дольше чем на пятнадцать-двадцать минут, а сейчас он опаздывал на час. Она вышла на балкон и окинула взглядом площадь. Может, он решил присесть и насладиться теплым вечером?

– Не послать ли за ним кого-то из детей? – спросила она у Йоргоса. – Это на него так не похоже.

– Я п-п-пройдусь по улице, – ответил он, как всегда отозвавшись на волнение жены.

Когда Йоргос открыл входную дверь, то увидел Никоса и парнишку Хацопулоса. Сперва Йоргос не заметил Танасиса, но, когда шурин появился в поле видимости, ахнул.